Мария Андреевна Стрелова 
Нас больше нет

предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=35246643
«Мария Стрелова Метро 2033 Нас больше нет»: 2018
ISBN 978-5-17-106043-5
Аннотация

«Метро 2033» Дмитрия Глуховского – культовый фантастический роман, самая обсуждаемая российская книга последних лет. Тираж – полмиллиона, переводы на десятки языков плюс грандиозная компьютерная игра! Эта постапокалиптическая история вдохновила целую плеяду современных писателей, и теперь они вместе создают «Вселенную Метро 2033», серию книг по мотивам знаменитого романа. Герои этих новых историй наконец-то выйдут за пределы московского метро. Их приключения на поверхности Земли, почти уничтоженной ядерной войной, превосходят все ожидания. Теперь борьба за выживание человечества будет вестись повсюду!
Мытищи, небольшой город в Подмосковье, тоже выжил. Три бункера мирно сосуществуют, ведут торговлю, да и просто живут. И лишь четвёртое убежище на территории бывшей военной части, где уже много лет единовластно царствует полковник Андрей Рябушев, плетёт интриги и хранит свои страшные тайны.
Два разведчика находят в заброшенной квартире живого человеческого младенца и дневник, некогда принадлежавший Марине Алексеевой. Жители убежища Конструкторского бюро узнают об ужасной гибели бункера в Раменках. Но дневник пропадает из закрытого сейфа. Происки военных? Это предстоит узнать молодому и отважному Жене, сыну начальника бункера. Он отправляется с отрядом на территорию военной части, теряет всех верных ему людей и оказывается в плену у полковника.
Кого встретит юноша в мрачных темницах бункера? Что он узнает? И не станут ли тайны Рябушева для него роковыми?

Мария Стрелова
Метро 2033
Нас больше нет 

Серия «Вселенная Метро 2033» основана в 2009 году

Автор идеи – Дмитрий Глуховский
Главный редактор проекта – Вячеслав Бакулин

© Д. А. Глуховский, 2018
© М. Стрелова, 2018
© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Кровавые отметины жизни
Объяснительная записка Вадима Чекунова

Таков уж наш жанр – крови в нем предостаточно. От книги к книге ее количество меняется, то обильно заливая страницы, то пунктиром по загаженной земле убегая в неведомые руины – но по этому следу уже крадется некто или нечто, и нет спасения и надежды…
Всем нам еще в глубоком детстве приходится сталкиваться с этой удивительной жидкой субстанцией и пытаться постичь ее смысл и суть. У каждого свой опыт.
Первый раз я отчетливо увидел кровь года в три, может, в четыре. Лето в деревне. Раннее утро. Выбегаю на веранду и первое, что вижу – переломанное мышеловкой серое тельце с голым хвостом. Толстый металлический прут, согнутый в виде буквы «П», почти перерубил грызуна пополам. Из мертвой мордочки и из-под задних лап на дощечку, к которой надежно прикреплены пружина и рамка, натекло совсем немного. Не особо и страшно. Скорее, противно слегка.
Спустя пару месяцев вид собственной крови, непонятным для меня образом поднимающейся по тонкой стеклянной трубочке в неуютном кабинете сердитой врачихи, произвел намного большее впечатление. Боли, как таковой, не было. Лишь саднил проколотый палец. Но зато зародилась страшная догадка – любой может пустить тебе кровь, а ты ничего и поделать не сможешь. Разве что разреветься как следует – что и сделали до меня несколько пацанов и пара девчонок. Но я был так заворожен разглядыванием ставшей красной трубочки и размышлением «вот она была холодная и пустая, а теперь забрала часть меня и стала теплой», что поплакать просто забыл.
Потом была сбитая собака на дороге возле моего садика. «Не смотри!» – сказала мама и положила мне руку на голову, желая отвернуть. Упрямый и любопытный, я не отводил взгляда от уже запекшейся на асфальте полосы. «Из нее вытекла жизнь, да?» – спросил я маму. Она задумалась. Потом кивнула. Мы шли домой, и я пытался понять, есть ли у собак душа, и если есть, то где она находится у них, да и у меня заодно, и у всех остальных. Быть может, в той самой крови?.. Почему она красная? Я еще ничего не знал о каких-то там тельцах и гемоглобине. Поэтому решил уверенно – а чтобы было страшно. Чтобы когда текла, было сразу видно – смерть где-то рядом.
Чем старше становишься, тем больше крови вокруг тебя проливается – твоей и чужой. Вот тебе ловко разбивают в драке нос и губы, ты закидываешь голову в тщетной попытке если уж не остановить саму кровь, то хотя бы сберечь рубашку – но куда там, булькаешь, задыхаешься и заляпываешь еще больше. Вот твой сосед по общаге, поэт-неудачник, влюбившись в очередной раз безответно, запирается в ванной комнате и все спохватываются лишь через полчаса, выламывают замок и тащат его, анемичного, куда-то по коридору, а из безвольных рук на затертый паркет падают быстрые темные капли и превращаются в кляксы. Вот снова кого-то тащат, но на тебе уже не джинсы и футболка, а пыльная и рваная форма с чужого плеча, ты растерянно смотришь на вязко блестящие лоскуты и куски, в которые превратился еще недавно смеявшийся чему-то человек… А вот тот, кого ты помнишь плачущим в той самой очереди на сдачу крови в кабинете суровой врачихи – сад, школа, армия, вуз, – вы прошли с ним плечом к плечу этот нехитрый путь. Человек отрешенно сообщает о своем миелобластном лейкозе и потухшим взглядом смотрит куда-то сквозь тебя. «Это с кровью что-то?» – пытаешься уточнить ты, хотя все прекрасно понимаешь и без ответа.
Кому-то выпадает насмотреться на кровь вдоволь, кому-то хватает и чуть-чуть совсем. Но у каждого кровью отмечены определенные вехи судьбы.
В книгах Марии Стреловой кровь появляется не так обильно, как, например, в жестоких слэшерах Дмитрия Манасыпова. Она не льется декалитрами, не заливает помещения, в ней не захлебываются герои в каждой главе по несколько раз. Вернее, и это тоже есть, но все же кровь у Марии чаще выступает в роли загадочного, полного мистических таинств материала. Попытаться усовершенствовать который для того, чтобы выжить – придется. Но еще вероятней, что придется этот материал и пролить. Таков закон жанра и таков закон нового мира.

Пролог

Декабрь 2033 

Темнота. Она казалась вечной и кромешной. Открыть глаза, уставиться невидящим взглядом вверх. В этом чернильном мраке не существовало ничего. Вокруг царили темнота и тишина.
В напряженном безмолвии слышно было только дыхание, частое и напряженное. Гулкий ритм сердца – в такт бьющейся в голове мысли-слову.
«Марина. Ма-ри-на»
Кто это, что за слово, что за имя? Кого с таким упорством зовет мучительный внутренний голос?
Вспомнить. Только бы вспомнить. Удары сердца – один, два, три. Вдох-выдох.
«Марина».
Кто это? Это – я? Я – кто? Кто – я?
Осмысленный вопрос заставил шире открыть глаза, уставившись в черное ничто.
– Кто я? – голос был странным, чужим. Он напоминал вздох умирающего старика и крик младенца одновременно. От этого страшного шепота судорогой свело внутренности.
Темнота. Ничего. Ничего и никого. Хотелось повторить вопрос в полный голос, но было слишком жутко.
– Кто – я? – любопытство взяло верх над липким ужасом, пришедшим на смену неизвестности.
В темноте не разглядеть. Кто – я? Я – кто? Ма-ри-на. Отголосок прошлого, призрак, пришедший мучить кошмарными снами. Ма-ри-на. Я – Марина.
Вторая осознанная мысль заставила вздрогнуть. В левой руке мучительно заныло, закололо. Правая машинально потянулась к источнику боли. Нащупала приклеенный к сгибу локтя пластырь и резиновую трубку.
«Что это?»
Темнота молчит в ответ. Она живая и тяжелая, из кромешного мрака кто-то наблюдает, смотрит. Раз, два, три. Вдох-выдох. Кто здесь? Кто – я?
Закрыть глаза. Темнота расцвечивается огнями калейдоскопа, они мерцают и гонятся друг за другом. Мутит и голова кружится. А еще невыносимо хочется есть. И мучает одно-единственное навязчивое слово. Марина. Имя. Почему-то кажется важным не забыть его. Оно – путеводная нить. Оно приведет… К чему, куда?
Открыть глаза. Смотреть в темноту и мысленно повторять имя, как молитву.
Яркий рой огоньков на пару мгновений отступил, сменившись картинкой. Она была живой, яркой, будто рукой можно коснуться. Мужчина с перекошенным от ужаса лицом. Изможденный, больной, с рукой на перевязи. В застиранной футболке цвета хаки, бледный, как сама смерть. Его зрачки в неверном отблеске карманного фонарика отражают монстра, жуткого, искореженного неведомой силой.
«Марина! Ты – человек! Человек! Нет! Не надо! Нет!» – его крик срывается в жуткий вой. Но голос так похож на тот, что слышался в голове.
Ма-ри-на. Человек. Человек?
Память вернулась внезапно, воспоминания нахлынули разом, неумолимым потоком, лавиной несказанного, давно забытого. Они растоптали, придавили грузом страшного прошлого ту, чье имя нарушило бесконечную тишину.
Она уже не помнила, что кричала и что говорила, обвиняя мирозданье, вернувшее ей все, что так хотелось забыть, вычеркнуть навсегда. Голова раскалывалась от боли, перед глазами мелькали пятна, лица, сменяясь одно другим, мучили тенями прошлого, заставляли вспомнить все, каяться, плакать и просить прощения у тех, кого давно уже не существовало.
Крик, полный неслыханного страдания, отражался от стен и удваивался, и вновь отражался, а она все металась и рыдала, не слыша себя.
Острый луч больно резанул давно не видевшие света глаза. Чьи-то руки ее держали, не давали вырваться, потом на запястья холодом легли металлические обручи.
Голову разрывало воспоминаниями, образами, которых было слишком, слишком много. Тело конвульсивно дергалось, тонкую кожу царапал металл наручников, перед ослепшими глазами плясали блики.
– Держать в сознании! – донеслось откуда-то издалека. – Капельницу убрать, руки освободить!
– Нет, не хочу, нет! – кричал отчего-то знакомый голос.
Она почувствовала, как из вены легко выскользнула игла, холодные прикосновения наручников исчезли. Хлопнула дверь, и снова стало темно и тихо.
Вместе с этим ушли силы. Оставалось только забиться в угол и тихо всхлипывать, оплакивая саму себя.
Когда боль в глазах утихла, удалось разглядеть зыбкий огонек керосиновой лампы и темную фигуру в углу. Мрачные стены, выкрашенные в зеленый цвет, на одной из них – бурое пятно, слишком похожее на кровь. Узкая кровать посередине и тяжелая дверь с решеткой, закрытая снаружи.
Человек в углу не шевелился, стараясь даже дышать через раз. Ему было страшно, так же страшно, как тому, из воспоминаний. Животный, дикий ужас.
На лице несчастного было три незаживших, воспалившихся раны, будто его трижды полоснули ножом.
В тишине, в неровном желтоватом свете существо, бывшее когда-то Мариной, подняло голову.
– Человек, – прошептало оно. – Я – человек. За что?
Она вспомнила все. То, что так хотелось забыть. Со стоном уронила голову на скрещенные руки и мгновенно провалилась в тяжелый, не приносящий отдыха сон.

Глава 1
Ребенок

Два месяца назад. Октябрь 2033 

Двое мужчин сидели, пережидая, пока мутант за дверью успокоится и отправится на поиски новой добычи. В свете фонариков они рассматривали свою чудесную и жуткую находку – дневник и младенца, волей случая оказавшегося в одной из квартир в разрушенных Мытищах.
– Сколько лет на свете живу, сколько после Катастрофы по поверхности хожу, а такого никогда не видел, – тяжело вздохнул старший, не отводя глаз от дневника.
Это были первые слова, произнесенные за полчаса. Они нарушили тревожную тишину квартиры, вернули в реальность задумавшихся о своем разведчиков.
Младший, Слава, пристально рассматривал ребенка, мучительно ворочая в голове гнетущую, тяжелую мысль, которая не давала ему покоя. Парень уже сожалел о горячих и поспешных словах, сказанных раньше, и ему больше не казалась хорошей идея тащить это  в бункер. Ребенок мутанта не может быть человеком. Не может. Не может. Это противно здравому смыслу.
– Николай Ильич, это же бред какой-то. Ребенок, которого родил мутант. На человека-то похож, а вдруг не человек? А вдруг он наших детей заразит? – парень, наконец, высказал то, что его тревожило.
– Не заразит. Это же не грипп, воздушно-капельным путем не передается. Надо его к нашим отнести, там разберемся. Не до завтра же тут сидеть. Есть охота, да и день пережидать в этом доме совсем не горю желанием, особенно зная, что за дрянь тут, за дверью, бродит. Собирайся, что ли, – устало ответил разведчик, закрывая блокнот.
«Fugit irreparabile tempus. Пожалуйста, помните нас…» – мелкие завитки аккуратного женского почерка к концу дневника сменялись заляпанными кровью страницами, написанными явно мужчиной. «Прощайте. Женя Иваненко».
– В мире, исковерканном ядерной войной, бывает всякое. Неверие может стоить жизни. Интуиция помогает спастись. А судьба порой безумна, но на то она и судьба, – задумчиво протянул Николай, обращаясь скорее к самому себе.
Сомнения мучили его не меньше, чем его юного напарника. В голове набатом гудел тревожный колокол: «Быть беде!». Но тихий трезвый внутренний голос спорил: «Нельзя оставить этого ребенка здесь. Ему нужна помощь, наша помощь! И ты не сможешь спать спокойно, если бросишь крошку умирать!»
Что побудило этих двоих прийти сюда именно сегодня? Почему не на день позже, когда младенец был бы уже мертв? Почему именно им предстояло принять непростое решение, судьбоносное для стольких людей?
– Идем. Надо выбираться отсюда. Скоро рассвет, а нас ждут. Рюкзаки оставим здесь, сейчас есть дела поважнее, – скомандовал Николай.
– Погоди. А если все же… – неуверенно возразил Слава.
– Все вопросы – в бункере. Там и доложим, и дневник еще раз перечитаем. Авось прояснится что, может, старики и знают, кто в этой чертовой квартире жил.
Парень вздохнул, глядя на ребенка, уснувшего на застиранной куртке разведчика.
– Нехорошее у меня предчувствие, – проворчал он, – еще наплачемся.
– А что ты предлагаешь?! – неожиданно резко спросил Николай. Нервы не выдерживали того количества впечатлений, которое свалилось на этих двоих за последние пару часов.
– Да черт его знает. Оставить…
– Младенца? В разрушенном доме? Мутантам на съеденье? Да ты озверел, смотрю, совсем! – рявкнул старший. – Все, я сказал, в бункер. Там пусть Егор разбирается, хоть к тварям на улицу, хоть подушкой пусть придушит, а я такой грех на душу не возьму!
– Егор Михалыч нас с тобой за такое с потрохами съест. Ты о безопасности подумал? О своих детях? Или тебе выродок мутанта важнее? – взвился Слава.
– А не ты ли мне полчаса назад говорил, что мы ребенка не можем тут оставить? Я тебя первым спросил, тварь это или человек. И что ты мне ответил? Ребенок как ребенок. А теперь – задний ход? Два часа малыша на руках качали – давай его обратно выкинем, на съедение монстру за дверью. Ты на такое способен? Я – нет. Они мне потом все трое в кошмарах являться будут, мать, отец и малыш.
– А теперь посмотри ему в рот и подумай еще раз, – тихо сказал Слава, отводя взгляд.
Старший разведчик осторожно заглянул в приоткрытый рот младенца. Отшатнулся. Перевел взгляд на товарища, осознавая увиденное.
– И как тебе картина? У новорожденного ребенка уже есть шесть зубов. Отлично, да? А дальше что?
Славу разбирал истерический смех. Парень заходился нездоровым хихиканьем, не в силах остановиться, и в полумраке заброшенной квартиры этот звук казался жутким.
– Он – не монстр, – упрямо повторил Николай, не слыша ничего вокруг. – Мутант, но не монстр. Мы должны его спасти. Отнести в бункер. К людям. Он – человек. Его родители были людьми.
Парень резко вдохнул, пытаясь сдержать истерику и душащий ледяными руками страх, скривился от боли. Показал разорванную химзу и ранку, запекшуюся кровью.
– Это очень по-человечески, да? Когтями меня достала, мерзость такая. И яйцами тухлыми от нее пахнет. Очень на человека похожа!
– Она была человеком, – горько прошептал разведчик. – Она была человеком.
Слава все смеялся и никак не мог остановиться. Николай без замаха ударил его по лицу.
– Прости, дружище. Иначе ты бы не успокоился, – примирительно сказал он. – Все. Надевай противогаз. Идем!

Дорога до бункера под зданием конструкторского бюро была совсем короткой. Пятьсот метров – и вот он, забор, за которым спасительные двери, безопасность и своеобразный уют подземного мирка на сто человек. Но эти метры стоили жизни многим разведчикам убежища КБ АТО.
На крыше девятиэтажного дома, указующим перстом высившегося над разрушенными пятиэтажками, обосновалась крылатая тварь, не брезговавшая закутанной в резину человечиной. Защитой от нее служили лишь высокие деревья, и на какое-то время дорога сквозь чащу стала для сталкеров спасением. Но без веской причины ни один здравомыслящий разведчик туда не совался.
Под сенью деревьев было сыро. Раскачивались зыбкие тени – то ли порыв ветра шевельнул тяжелые ветви, то ли за деревьями скрывалось что-то неведомое и страшное. Повезет – проскочишь незамеченным, доберешься до спасительных дверей. Не повезет – окажешься навсегда погребенным в сумраке переплетенных лиан и ядовитых цветов. Останешься пропавшим без вести в памяти выживших мытищинцев, а что с тобой стало, никто и никогда не узнает.
Неизвестность страшнее всего. Как темная комната, полная теней и шепота. Что там, за порогом? Ветер вздохнул? Или нет? И не разглядеть, не узнать. Только стоять, замерев от животного страха, ожидая своей участи. Не темноты боится человек. Неизвестности.
Сталкеры замерли под покосившимся козырьком подъезда, прислушиваясь. Небо затянуло тучами, накрапывал дождь, шурша опадающей листвой. Ветер забивался под химзу, холодил взмокшую спину. В воздухе вместе с дождем в свете фонарика плясали крохотные снежинки. Скоро зима…
Сквозь туманное марево ночи не видно было, что творится в десяти шагах. Упустили момент, не вернулись вовремя, и их застал дождь. Но надо идти, на востоке тучи светлее, близится рассвет.
Николай приник к окулярам прибора ночного видения, стараясь разглядеть, не караулит ли их летучая бестия. Не видно. Ни черта не видно. Подождать бы, но нельзя, за спиной, в подъезде – тварь, в любой момент готовая броситься из темноты, располосовать когтями, оборвать последний крик.
На руках старшего тихо сопел младенец. Только бы не проснулся…
Слава переминался с ноги на ногу, нервничал. Стылый ветер ухал в водосточных трубах, нагоняя жуть. А до дома – всего пятьсот метров. Десять минут бегом, а там – безопасность, теплый ужин, постель…
– Через лес? – нарушил тишину Николай, кусая губы под маской противогаза.
– Лучше не надо. Авось проскочим? – заплетающимся языком выговорил Слава.
Эмоции зашкаливали. А ночь почему-то казалась особенно страшной. Сколько таких ночей, то ясных, то дождливых, то по-зимнему мрачных разведчики провели в разрушенном городе, сколько раз прятались от мутантов, отстреливались от летучей бестии с крыши дома пятнадцать по улице Попова.
После десятой вылазки казалось, что уже ничто не сможет напугать. После сотой – руины микрорайона стали родными, знакомыми, каждый дом, каждый сантиметр пространства был изучен до мелочей. Здесь – пригнуться, минуя ядовитую лиану, свисающую с крыши магазина, там – отойти в тень перевернутой рыночной палатки, чтобы пролетающая над головой крылатая нечисть не заметила добычу. Возле детской поликлиники свил свою паутину паук, и это место стоит обходить стороной, а за поворотом часто бродит стая собак… Все понятное, простое и привычное сегодня вдруг стало чужим.
В этом районе Николай вырос, ходил в детский сад, потом через лесопосадку – в Институт леса, на факультет естественных наук. Потом работал в филиале Мытищинской энергосети… Каждое утро садился в ярко-желтый автобус с номером 13. Ехал мимо центральной больницы, городского парка, красивого белого храма Рождества Христова с золотым куполом…
«Сейчас ни за что бы в такой не сел, суеверным стал!» – смеялся потом Николай в кругу друзей.
Родной микрорайон, Леонидовку, он знал, как свои пять пальцев. Во время первых вылазок на поверхность это знание спасло оказавшихся в бункере жителей района. Ведь им были известны все магазины, склады и торговые центры, где можно было поживиться тем, что сохранилось после Катастрофы.
А сейчас город в одночасье стал страшным. Даже родной подъезд дома 14, последней из сохранившихся пятиэтажек, столько лет служивший надежным укрытием, перестал быть безопасным…
Время шло, а сталкеры не двигались с места, обратившись в слух.
В подъезде за их спинами послышались тяжелые шаги. Бестия проснулась…
– Валим! – в панике крикнул Славик.
Ох, не к добру… Разведчики обнаружили себя. Теперь оставалось только бежать. Бежать и не останавливаться, лишняя секунда могла спасти жизнь.
Они неслись по дороге вдоль самой кромки леса. Бывшая лесопосадка отвоевывала себе все жизненное пространство, сминая железнодорожные пути и гаражи, подбираясь к домам.
Сзади ломались ветки, тварь настигала разведчиков, продираясь сквозь кусты. Она была явно быстрее. Сокращала расстояние.
Сверху послышался знакомый до дрожи вопль. Летучее чудовище проснулось.
События развивались мгновенно. Разведчики нырнули в тень деревьев и помчались наугад. Мутант выскочил на дорогу. Сверху спикировал крылатый монстр.
Позади людей послышались гипнотические завывания. С нисходящей интонацией. Сверху – вниз, сверху – вниз. Тревожное глиссандо завораживало, лишало воли к сопротивлению.
Слава оступился, споткнулся и полетел в прелую листву, тихо матерясь сквозь зубы. Николай остановился рядом, баюкая проснувшегося ребенка. Только бы тот не закричал.
– Баю-бай, баю-бай, – тихо бормотал мужчина, прижимал малыша к себе. – Сейчас будем дома.
Еще триста метров. Бетонный забор уже виднелся впереди, осталось совсем чуть-чуть. Успеть, лишь бы успеть.
Молодой разведчик поднялся, замер, прислушиваясь. Взвизгнула летучая бестия, и все стихло. Был слышен только шепот дождя в листве.
Светало. Тени становились длиннее и четче.
Одна из теней шевельнулась не в такт остальным. Отчего-то в противоположную сторону. Заметил краем глаза. Обернулся – ничего нет.
Но стоило отвернуться – и тень вновь задвигалась отдельно от других. В иррациональном страхе обернулся опять. Хрустнула ветка под ногой.
Кажется, тень была у третьего дерева. Почему же показалось, что она ближе? В самом деле, ерунда. Отвернулся. Теперь у второго от них дерева. Она ближе. Черт побери, ближе!
– Бежим, – сдавленно прошептал Николай. – Скорее, бежим.
Он тоже видел тень. Нестрашную, обычную. Это дерево отбрасывает ее в зыбком предрассветном сумраке.
Слава в панике осветил фонарем деревья. В дорожке света тени исчезли. Но одна отчего-то задержалась. На долю секунды, на мгновение.
Сердце заколотилось, пропустило такт и запрыгало где-то в горле. Под противогазом было липко от пота и частого дыхания.
Разведчики сорвались с места и бросились прочь, ломая ветки, – скорее под землю, в спасительный бункер. До двери оставалось двадцать шагов. Десять.
Молодой сталкер не выдержал и обернулся. Кромка леса осталась позади. Под деревьями метнулась хорошо знакомая фигура – бестия. Теперь она знала… Она все знала…
Ребенок на руках у разведчика закричал, будто прощаясь. Тварь остановилась, вскинула голову, встретилась взглядом со Славой, кивнула, словно разумная, благодаря.
Теперь юноша был точно уверен, что беды только начинаются…
Николай уже нырнул на лестницу, ведущую к двери, застучал условным стуком. Секунды растягивались в вечность, пока, наконец, им не открыли.
Крохотный подземный мир встретил своих жителей знакомыми запахами и звуками, а гермодверь из толстого тяжелого металла надежно защитила их дом от ужасов внешнего мира.
– Командира бункера сюда, срочно! – выговорил разведчик, без сил сползая на пол по стене.
Часовые смотрели на них со смесью страха и любопытства. Ребенок на руках Николая надрывался криком.
– Что за…? – выговорил, наконец, один из них.
– Потом. Пожалуйста, позже… – простонал Слава.
Пока прошли дезактивацию, начальник бункера успел дойти до внутренних гермодверей. За его спиной в коридор стекались любопытствующие.
– Ильич, ты чего чудишь? Часовых мне перепугал, Вася влетел ко мне с глазами по пять копеек, руки трясутся, говорит, там, у дверей, вызывают, – начал Егор Михайлович и осекся, увидев ребенка на руках у сталкера.
– Это ты там со страху родил, что ли? – заикаясь, попытался пошутить командир. Шутка улетела в молоко.
– Такие дела, Егор… – начал разведчик. – Понимаешь, такое случилось, не увидишь – не поверишь…
– Пойдем в кабинет, поговорим, – кивком головы пригласил начальник.

* * *

Егор Михайлович Коровин, лысеющий коренастый мужчина с темными суровыми глазами, начальник бункера автоконструкторов, наконец, оторвался от чтения и растерянно осмотрелся вокруг.
– От те здрасте… – хмыкнул он, откладывая дневник, найденный в квартире. – Я тебе сейчас перескажу, как понял, а ты меня, в случае чего, поправь. Под Гуманитарным институтом в Москве, на Мичуринском проспекте, был бункер, в котором не работала система фильтрации. Когда по нам шмякнули, в этом бункере спаслись студенты и преподаватели института. Но – радиация же! Их командир назначил себе из студенток заместительницу, некую Марину Алексееву, которая вот тут, на фотографии. Она добыла в НИИ экспериментальной фармацевтики пластохинон, вещество, которое задумывалось как препарат от старости, он мог замедлить метаболизм и приостановить мутации. Все бы ничего, но радиация и этот пластохинон оказались плохо совместимы, и как только его перестали принимать, детишки бункера мутировали в кровожадных тварей и сожрали всех взрослых, старую гвардию этой самой Марины. Тьфу ты, если бы у меня в бункере был детский сад, я бы первым рехнулся. В это же время чисто случайно там нарисовался некий Женя Иваненко, старый знакомый нашей Марины. Он устроил диверсию, но обломался и подыхает от лучевой болезни. А Марина тем временем мутирует в очень злого монстра и съедает своего хахаля. Но этот товарищ успевает заделать ей ребенка, которого мы сейчас и видим. Марина добирается до Мытищ, своим ключом открывает квартиру, которую мы двадцать лет взломать пытаемся, рожает там ребенка и окончательно теряет все человеческое, что в ней было. Тут появляетесь вы со Славиком и находите ребенка. Я все правильно сказал?
– Да вроде так… – протянул разведчик, глядя в пол.
Егор Михайлович потер ладонями виски, размышляя.
– То есть, у нас в окрестностях появилась очень хищная тварь, которая раньше была человеком и жила в семьдесят девятой квартире в доме четырнадцать, вы притащили в бункер ее зубастого ребенка… и?
– Что «и»? Она просила его спасти. Записка от нее вот, корявым почерком написана: спасите сына, он – человек. По виду – похож. Да, с зубами. Но не монстр.
– И что ты мне прикажешь со всем этим делать, Коля? – строго спросил начальник. В его глазах блеснула сталь.
– Оставить ребенка, найти ему кормилицу, вырастить в память о нашей землячке.
– То есть, тебя вот ни разу не смущает то, что я сейчас пересказал? Что люди превратились в мутантов, кровожадных тварей, одна из них притащилась сюда, а вы принесли в бункер ее отпрыска? А если он заразный? Если мутант? Если он через десять лет вырастет в монстра и сожрет нас всех, как это сделали такие же милые детки в бункере Гуманитарного института? Ты так спокойно это все предлагаешь… А мне что делать? – раздраженно спросил начальник. Груз непринятого решения давил, тревожил: что делать, как поступить? По совести? По разуму? Или как-то иначе?
– Егор, если пластохинон так действует, то это величайшее открытие современности. Если ребенок останется здесь, мы сможем… Сможем исследовать… – Николай запнулся, смутился, пытаясь оправдаться.
– Исследовать? Коля, нам не до исследований, ты это понимаешь? Ты уже сколько лет мечтаешь выбраться в Москву, в какую-нибудь лабораторию забраться, натаскать сюда пробирок и опыты ставить, а мне людей кормить нечем. У нас продукты на исходе, впереди зима, если входы завалит, хрен куда до весны вылезем. Ты открытиями бредишь, а я просчитываю, как нам не сдохнуть с голоду. Ты романтик, да… Спасти ребенка. Прекрасно! А если он опасен, что станет с нашими детьми?! – Егор Михайлович говорил сурово, жестко, но в его глазах было отчаяние.
– Егор… Мы ведь не можем так оставить ребенка, не обратно же его тащить? – жалобно возразил разведчик.
– А если я тебе прикажу сейчас отнести его обратно? – тихо, устало спросил командир.
– Там и останусь, вместе с ним. Подамся на Метровагонмаш, в их убежище, попрошу помощи. И никому не расскажу, что это за ребенок. Скажу, дед я ему.
– Ну, знаешь, Коля! Если ты готов ради этого ребенка наш бункер предать, то ладно, была – не была, пусть остается. Под твою ответственность. А с тобой разговор еще будет. Ты меня в гроб загонишь, Ильич. Я и так от всего этого поседел и облысел, а тут ты еще. Ребенка отдай нашим мамочкам, пусть приглядят. И медик пусть его осмотрит. А сам уйди с глаз долой, чтобы я тебя до вечера не видел, а то сорвусь. И не дай бог что-то из-за этого выродка не так пойдет, я с тебя шкуру спущу, каким бы другом ты мне ни был. Иди, – приказал начальник, отворачиваясь к стене. Его грузом придавило принятое решение. И душа была не на месте. Мучили дурные предчувствия…

Глава 2
Женя

Декабрь 2033 

– Руки можете освободить, я адекватна, – усмехнулась женщина, сидевшая на стуле напротив немолодого мужчины в военной форме.
Ему было лет пятьдесят, пронзительно-серые глаза смотрели спокойно и равнодушно. На нем был идеально выглаженный китель, и его собеседнице это показалось таким странным и пугающе непривычным в грязном, погибающем мире, что по спине пробежал холодок.
– Освободите, – кивнул военный.
Женщина выглядела жутко. Изможденная, усталая, с пожелтевшими синяками по всему телу. Она была неестественно худа, спутанные волосы падали на лицо. Казалось, ее совсем не смущало отсутствие одежды и пристальные взгляды мужчины в форме и часовых, застывших у двери.
– А если я сейчас брошусь на вас? Поверить мне было очень опрометчиво, – заметила женщина, вновь растягивая растрескавшиеся губы в кривую усмешку.
– Привязать обратно? – спокойно спросил офицер.
– Не стоит, я шучу, – ответила она, поглаживая запястья, на которых коркой запеклась кровь.
– Вам, наверное, любопытно, что с вами случилось? – поинтересовался мужчина.
– Все, что мне было интересно, я уже узнала, – женщина задумчиво посмотрела на капельку крови, выступившую из незажившей ранки на руке. Казалось, ей было совершенно все равно, что происходит вокруг.
– Ну, тогда позвольте представиться, полковник Андрей Сергеевич Рябушев, начальник бункера военной части сорок один двадцать семь систем связи противовоздушной обороны.
– Хреново работали, товарищ полковник, – пленница подняла глаза. – ПВО подкачало двадцать лет назад.
– Ну-ну, будет вам, все быльем поросло, мы сейчас не о нас, а о вас, – мирно улыбнулся начальник, но в его голосе проскользнули ледяные нотки.
– Обо мне… О, ваш бункер уже месяц только обо мне и думает. Много чести, – съехидничала женщина.
– Ну-ну, Марина Александровна, перестаньте. Мы искренне заинтересованы в вашем присутствии здесь.
Пленница провела пальцами по темному следу на боку, поморщилась и снова взглянула на офицера.
– Так заинтересованы, что электрошоком сюда загоняли, а потом избивали бессознательное существо? – холодно спросила она.
– Это были крайние меры, вы были очень против посещения нашего убежища в вашем прежнем… ээээ… состоянии, – полковник играл с ней в игру, не снимая маски притворной вежливости. – Вы, наверное, голодны?
– Надо думать, да.
Рябушев кивнул кому-то за плечом Марины, и спустя минуту перед ней появились две тарелки, одна с тушеными овощами, другая – с куском сырого мяса.
Свежая кровь издавала такой запах, что у женщины на мгновение помутилось в глазах.
«Нет, нет, нет! Не хочу, не надо, уходи! – кричала она самой себе, своему злобному и кровожадному альтер эго, загоняя его в глубины сознания, туда, откуда его и в прошлый раз вызвал голод. – Убирайся прочь, я человек, я не хочу больше крови!»
Полковник смотрел на нее, выжидая. Наконец, инстинкт взял верх.
Марина очнулась от забытья, ощущая на губах вкус сырого мяса. Тарелка с рагу осталась нетронутой. Женщина вздрогнула, до боли стиснула кулаки. «Нет, нет, нет! Я не монстр, не монстр! Это случайность!» – уговаривала она саму себя.
Андрей Сергеевич продолжал наблюдать, оперевшись подбородком на скрещенные пальцы, невозмутимый и спокойный.
– Что и требовалось доказать, – наконец, заговорил он. – Вам не интересно, кто вы?
– Я – человек! – выкрикнула Марина, на мгновение потеряв самообладание.
– Ошибаетесь. Вы только что доказали, что это не так. Люди не едят сырого мяса.
– От голода люди едят все что угодно! – женщина хотела говорить тихо, но предатель-голос сорвался.
– Перед вами стояли еще и овощи. Но вы выбрали мясо. Вы – монстр, Марина. Тварь. Кровожадный мутант, – бесстрастно заметил полковник.
– Это неправда. Я – человек, – пленница больше не поднимала глаз, сгорбившись на жестком стуле.
– Почему же вы тогда кричали, что не хотите быть человеком? Спрашивали, за что вам это? – Рябушев бил по больному, задевал те струны души, которые хотелось спрятать в самый дальний угол и никогда их не касаться.
– Что вы со мной сделали? Как вам это удалось?! – Марина вскочила, но бдительные часовые тут же усадили ее обратно и защелкнули на руках браслеты наручников.
– Вы же говорите, что знаете все, что хотите знать. Выходит, не так? Вы знаете то, что вам рассказал ваш… сокамерник, если угодно. Мальчишка-смертник, шпион из бункера автоконструкторов, шатался по нашей территории, якобы заблудившись, был пойман, допрошен и признался, что выполнял секретное поручение Егора Коровина, начальника бункера бюро автотехнического оборудования. Он пытался отыскать ваш дневник – как видите, в вас заинтересованы не только мы. Впрочем, думаю, он сам все расскажет. Если останется жив.
– Сейчас не о нем, – раздраженно бросила Марина. – Что вы со мной сделали?
– Ну-ну-ну, – недовольно протянул Андрей Сергеевич. – Вы слишком много себе позволяете. Здесь я решаю, что и кому говорить, поняли меня? Если вы будете себя хорошо вести, то, возможно, я расскажу вам о ходе нашего эксперимента.
– Иди к черту! – потеряла остатки вежливости женщина.
– Фу, как грубо. Давайте условимся так: когда эксперимент завершится, я расскажу вам то, что вы хотите знать. Дураку половину работы не показывают, сейчас мне не хватает данных. Послезавтра утром, думаю, все встанет на свои места. А сейчас – уведите.
Конвоиры подняли Марину со стула. Она повернула голову и в большом зеркале увидела себя. С трудом сдержала крик.
– Рубашки пожалели, командир? Бабу по коридорам голой водите, – горько прошептала она, отворачиваясь.
– Тварям с поверхности одежда ни к чему, – холодно бросил полковник. – Уведите.

* * *

Дверь камеры захлопнулась. Из темного угла на женщину смотрели огромные испуганные глаза.
– История повторяется по кругу, – пробормотала Марина.
Она села на холодную жесткую кровать и поджала под себя ноги.
– Как я не сдохла-то, а? Ну почему опять?! – женщина в сердцах ударила кулаком в стену и взвыла от боли.
Из темноты доносилось частое дыхание, пленница почти физически ощущала липкий и осязаемый ужас, которым была наполнена их тюрьма. Марина неожиданно для себя разозлилась, не зная, кого она больше ненавидит, себя или этого несчастного, напоминавшего ей о том, что она все еще хищная тварь.
– Прекрати сопеть. Иди сюда! – раздраженно бросила женщина через плечо.
В углу завозились, послышались всхлипывания. Парень отчаянно боролся со страхом, однако в конце концов повиновался и подошел. В пляшущем свете лампы Марина разглядела юношу. Симпатичное некогда лицо было перекошено от страха, губы разбиты, карие бездонные глаза на исхудавшем лице казались непропорционально огромными, темные грязные волосы падали на лоб. Заляпанная пятнами светлая футболка была во многих местах разорвана, через бровь тянулся тройной шрам.
– Это ты, значит, шпион. Не очень-то ты похож на крутого разведчика, дружочек, – раздражение прошло, уступив место сочувствию.
Мальчишка казался совсем юным, выглядел жалким и испуганным, совершенно несчастным.
– Как тебя зовут? – уже намного мягче поинтересовалась Марина.
– Женя, – прошептал он.
Тьфу ты, черт, история действительно повторяется. За закрытой дверью жалкий, болезненный Женя и она, Марина, то ли человек, то ли монстр, кто бы понял…
– Это я тебя так? – тихо спросила женщина, отворачиваясь.
– Да.
– Прости…
– Кто вы?
Алексеева резко обернулась.
– Это ты меня спрашиваешь? А товарищ полковник считает, что как раз твоя задача – рассказать мне, кто я! – в сердцах воскликнула она.
– Вы? Я не знаю, кто вы.
– Ты меня боишься. Я по глазам вижу, вы все боитесь, и полковник боится, и те, кто был рядом раньше. Я – не человек, так ведь ты думаешь? Омерзительный монстр, располосовала тебе лицо? Страшно тебе, мальчишка? – горько спросила женщина.
Ей хотелось кричать и кусаться, выплеснуть отчаянье и бессилие последних дней, проклиная жизнь и природу, хотелось плакать, вопить так, чтобы слышал весь этот спятивший мирок.
Парень посмотрел на нее с внезапной жалостью в глазах. Его еще почти детское лицо стало вдруг серьезным, внимательным.
– Страшно, – твердо ответил Женя. – А еще страшнее оттого, что я все видел. Я был рядом с вами от начала до конца. Вы не человек, Марина. Вы нечто большее, вы – будущее.
Алексеева скривилась, недовольно повела плечами.
– Оставь свой дешевый пафос, мальчик, – ей не хотелось вслух повторять его имя, имя из своих страшных снов.
– Это не пафос. Эксперимент полковника Рябушева направлен на проверку действия пластохинона. Ваш дневник у них. Они все знают.
– Все знают, – эхом повторила Марина. – Как они могут знать то, что не знаю даже я? Откуда им известно про эс-кей-кью-один больше, чем мне?
– Марина, послушайте…
Женщина коснулась его теплой руки. Парень отшатнулся, но пересилил себя и взял ее за руку.
– Ты слишком много знаешь для простого разведчика, который заблудился возле военной части, – спокойно сказала Алексеева, глядя ему в глаза. – Ты не просто так оказался здесь, правда ведь, Женя?
– Ваш ребенок находится в бункере конструкторского бюро. Это там, где…
– Я знаю, где этот бункер, двадцать лет жила в этом городе, – резко перебила Марина. – Значит, те ребята-сталкеры все-таки спасли моего мальчика. И притащили его в бункер конструкторского бюро. И как же отреагировало ваше командование?
– Отец разрешил оставить ребенка у нас.
– Отец? Так ты – сын начальника бункера? Ну что же, все сходится. Тебя отправили в разведку, а точнее – выкрасть блокнот, пока вояки не вычитали там что-нибудь интересное. А ты, как молодой герой, естественно, вызвался сам. Сколько тебе лет? Семнадцать, двадцать? Мои юнцы в бункере так же рвались на подвиги…
– Вы правы. Мы пошли отрядом вызволять дневник. Отец велел разведать обстановку… И все погибли. Я не знаю, как это называется… Они помешались и начали палить друг в друга. А я бежал, не остановил их. И решил закончить задание сам. А потом попался. Почти в тот же день, что и вы.
– Наивный мальчик. Шататься по городу в одиночку – очень смело и очень глупо. Надо полагать, мою историю до мутации ты прекрасно знаешь? В дневнике очень подробно описано, как я пыталась спасти мой тонущий корабль, – голос женщины звучал слишком спокойно, а в глазах полыхал огонь.
– Да. Я знаю. Вам же интересно, что было потом?
– Какой догадливый мальчик. Ты же понимаешь, что уже не жилец? Смертник… – с жалостью прошептала Марина. Ей почему-то был очень симпатичен этот парень с испуганным лицом и огромными глазами.
– Я знаю, – Женя отвел взгляд, не желая, чтобы она видела его страх. – Но я не хочу, чтобы мое участие в этом эксперименте завершилось так, как хочет этого Рябушев.
– Не томи, дружочек, чего там хочет полковник?
Парень мялся, не знал, как сказать. Ему было жутко зачитывать свой собственный смертный приговор.
Марина смотрела на воспаленные шрамы на его лице и отчего-то вспоминала вкус свежего мяса.
– Нет. Нет. Этого не может быть, – ее вдруг осенила догадка. – Никогда. Я – человек, не монстр, не тварь.
– Один из этапов эксперимента – проверить, насколько устойчивы изменения. Известно, что под воздействием голода на поверхность всплывают хорошо забытые инстинкты. Рябушев рассчитывает именно на этот эффект, – наконец тихо сказал Женя. Он смотрел на женщину не отводя глаз, и ему было бесконечно жалко ее. Странное, безумное чувство – сострадание к той, что должна была, по замыслу полковника, стать его палачом.
– Не дождется…
– Марина… – парень стиснул ее руку. – Он дождется.
Женщина вырвала руку, отшатнулась.
– Не смей так говорить. Я – человек! – крикнула она.
Парень опустился на корточки рядом с ней, сжал ее ледяные ладони в своих, теплых.
– Вы не помните, что с вами происходило. А я помню. В вас течет моя кровь. Та капельница, один из методов вашего возвращения, переливание крови. Если я должен умереть так, это лучше, чем быть расстрелянным вояками… – прошептал он.
Женя закатал рукав. На сгибе локтя красовался синеватый след.
Марина замерла, тупо уставившись на его руку.
– Не говори так никогда. История повторяется. Женя, другой Женя, из бункера в Раменках… Я изувечила его и добила… Страшно… Как же страшно… – бессвязно зашептала она.
– Даже если так, что мы изменим? Ничего. Я не хочу, чтобы вы видели, как я боюсь. Хочу умереть храбро. Вы – будущее, и умереть ради такой цели куда благороднее, чем сдохнуть как собака под дулом автомата! – с каким-то юношеским наивным порывом воскликнул парень.
– Оставь свой героизм. Он никому не нужен, и тебе в первую очередь, – устало ответила Алексеева. – Это мы еще посмотрим… Человек – царь природы, сказал когда-то один мудрец. Я никогда не верила в это, но сейчас хочу поверить. Расскажи мне, что за эксперимент затеял полковник.

* * *

Месяц назад. Ноябрь 2033 

Егор Михайлович расхаживал по кабинету из угла в угол, раздраженный, сердитый. Он залпом допил чай из кружки и стукнул ею по столу.
– И куда, черт бы вас подрал, делся этот дневник?! – начальник был невероятно зол.
Последние несколько дней в бункере автоконструкторов медленно, но верно накалялась обстановка. Найденный в закрытой квартире ребенок развивался слишком быстро. За считанные недели малыш успел настроить против себя половину жителей убежища одним только фактом своего существования. Женщины, ответственные за воспитание детей, спустя месяц отказались следить за младенцем. Они пришли к начальнику с просьбой освободить их от этой обязанности, старшая воспитательница кричала в голос, угрожая едва ли не бунтом, если мальчик останется в общей детской комнате.
Маленький Сергей Иваненко весело загукал в кресле, улыбаясь, показывая передние зубы.
Коровин обернулся, бросил взгляд на ребенка, передернулся.
– Коля, у него в месяц уже есть два передних зуба и шесть дальних. Что за дрянь ты нам приволок? Зачем этот ребенок здесь?
Николай Ильич сгорбился, опустил голову. На него спустили всех собак, и каждый житель бункера считал своим долгом высказать, что он думает по поводу сомнительной авантюры старого разведчика.
– Прости, Егор. Я не знал, что все так будет. Ребенок не опасен, он же не дает повода… Пожалуйста…
– Не опасен? Где ты видел нормальных детей, у которых в месячном возрасте прорезывались зубы? Коля, если что-то случится, это будет на твоей совести. Только потому, что ребенок не дает повода его убрать, он еще здесь. И тебя больше никуда не возьмут с этим бесовским отродьем. Людям безопасность важнее экспериментов. Впрочем, можешь податься к воякам. Они такую гадость любят, говорят, они даже мутантов каких-то ловили и в бункере своем держали, экспериментировали.
– Дай нам шанс! Пожалуйста, Егор, он же совсем малыш! Неужели ты можешь его убить? – взмолился разведчик.
– Убить? Если он станет опасен, я лично застрелю его. А сейчас моя самая большая мечта – избавиться от него, выкинуть на поверхность. У нас неспокойно, Коля. Со дня на день перестанет хватать еды, а дальше что? Народ у нас суеверный, времена тяжелые, скажут, что все из-за него, – начальник нервно дернул подбородком в сторону мальчика, – а потом полетят головы. Твоя и моя – в первую очередь. А у меня есть свой сын, и я не хочу, чтобы его линчевала толпа за грехи отца. Ты же видишь, я с трудом контролирую ситуацию, мы балансируем на краю пропасти. И если хоть один человек открыто потребует выкинуть твоего выродка на поверхность, я это сделаю!
– Дай нам шанс, – тихо, безнадежно повторил Николай.
Его прервал стук в дверь. Тяжелая створка приоткрылась, и на пороге показался молодой человек.
– Заходи, Жень, мы тебя ждали, – пригласил Егор.
В коридоре послышались легкие женские шаги.
– Погоди минутку, – улыбнулся Евгений.
Дверь закрылась, и в комнате вновь стало тихо, только на кресле, закутанный в старую рубашку разведчика, гулил и улыбался зубастым ртом малыш…
Вновь оказавшись в коридоре, Женя столкнулся с женщиной. Моложавая, с короткой стрижкой, в камуфляжных штанах и рубашке, она тепло улыбнулась и поприветствовала парня.
– Улыбаться в другом месте будешь, – раздраженно заявил он. – И к отцу тебе сейчас лучше не заходить, нам с ним надо поговорить.
– Зачем так жестоко? – промурлыкала дама, кажется, совсем не обидевшись.
Женя с трудом подавил желание заехать кулаком по ее улыбающемуся лицу. Света, любовница отца. «Мерзкая блондинка!» – про себя выругался юноша. Сладкая, как сахар, улыбчивая, готовая всем помочь, она отчего-то невыносимо раздражала младшего Коровина. Опытный, несмотря на юный возраст, разведчик, он привык доверять интуиции, а сейчас она била в набат. «Ты ревнуешь, Женя, – усмехался отец в ответ на жалкие попытки парня поговорить с ним. – Света была рядом, когда умерла твоя мама, она всегда готова поддержать и помочь, разве она плохая, взгляни?» Они смотрели, как Светлана ласково улыбается всем и каждому, вездесущая, постоянно при деле – чудо, а не женщина. Но Евгению отчаянно хотелось ее придушить. Он стыдился этого иррационального, злого чувства, но справиться с собой не мог.
– Затем, что воду мутить будешь в другом месте, поняла? – бросил Женя, вжимаясь спиной в дверь отцовского кабинета, лишь бы избежать ее прикосновения. – Ты думаешь, если всем клушам на мозги капать, чтобы ребенка из бункера выкинули, они соберутся и продавят отца? А вот шиш тебе, отец оставит малыша здесь!
– Женечка, что ты, я никогда ничего такого не говорила! Чудесный малыш, Николай Ильич поручился за него, да и твой отец – разумный человек, он сам примет нужное решение, – заулыбалась Света.
– Я тебе не Женечка! – взвился парень. – Отец примет верное решение, да. Когда ты ему в постели на ухо нашепчешь малыша на улицу выставить. А за ним и дядя Коля пойдет.
– За что ты меня так ненавидишь? – всхлипнула женщина. По ее щеке покатилась одинокая слезинка.
– Прекрати ломать комедию! – рявкнул Женя.
Светлана зарыдала и влетела в кабинет начальника бункера. Парень вбежал вслед за ней.
– Егор, за что он так со мной?! – женщина бросилась в объятия командира. Тот прижал ее к себе, поглаживая по спине, и недобро взглянул на сына.
– Что еще случилось? Евгений, объяснись! – сурово потребовал Егор Михайлович.
– Отец, она опять! – по-детски обиженно выкрикнул парень. Ему не хватало слов, а ситуация вдруг показалась очень глупой.
– Егор, он кричит на меня, обвиняет в том, что я хочу избавиться от ребенка-мутанта! – всхлипнула Света, прижимаясь к плечу старшего Коровина щекой.
– Отец, она подговаривает женщин бунтовать, она… – Женя задохнулся от возмущения.
– Сколько раз, сволочь ты малолетняя, я тебе говорил не трогать Свету?! Свои проблемы оставь при себе, она – женщина, а ты – маленький паршивец! Обидел слабую, беззащитную, она слова плохого никому не сказала никогда! – вспылил Егор Михайлович.
– Но она же… – уже гораздо тише выговорил Евгений.
– Егорушка, не надо, пожалуйста, мальчик не виноват, он до сих пор не может простить мне, что я рядом с тобой после смерти Наташи, – мягко прошептала Светлана на ухо мужчине.
– Не смей называть имя моей матери! Ты недостойна его произносить! – крикнул Женя, бросаясь к отцу.
Его перехватил Николай, аккуратно обнял за плечи, отвел в сторону.
– Давайте успокоимся. Всем нелегко, у всех сейчас нервы на пределе. Жека погорячился, правда ведь? Тебе не стоило обижать Светлану, она и правда желает всем добра. Егор, ты тоже не кричи, у парня юношеский максимализм играет, да и устал он, на поверхность чаще других выбирается. Не будем ссориться, – попытался уладить конфликт разведчик.
– Дядя Коля, и ты туда же? Ты не веришь мне? Она же хочет избавиться от малыша! – крикнул парень.
– Жека, не горячись, никто от ребенка избавляться не будет. Присядь, мы поговорим все вместе, все решим! – Николай отчаянно желал спасти ситуацию. Он знал, что Егор, вспыльчивый, но отходчивый, сейчас может наговорить много такого, о чем потом горько пожалеет.
– Егорушка, не наказывай сына, пожалуйста! – тихонько сказала Света, не разжимая объятий.
– Наказывать?! Меня?! Из-за тебя?! – Женя расходился все больше, пытаясь вырваться из крепких рук Николая.
– Тебя, тебя! Совсем обнаглел от безнаказанности, сосунок! – зарычал начальник бункера. – Думаешь, раз ты мой сын, я тебя не трону? С глаз долой иди, позже с тобой разберусь!
Евгений бросил испепеляющий взгляд на отца и его любовницу и выскочил из кабинета.
– Совсем осатанел, паршивец. Что он тебе сказал, Светик? – уже спокойнее спросил Егор.
– Он обвиняет меня в том, что это я подговариваю женщин потребовать выкинуть ребенка из бункера, но это не так! Мы просто обсуждали последние новости, – Света окончательно успокоилась и перебралась в кресло. – А у вас тут что-то случилось?
– Мы дневник Марины Алексеевой потеряли, – устало ответил начальник, закуривая.
– Тот самый? Как жаль! А кто его брал в последний раз?
– Доступ к моему сейфу есть у меня, у Коли и у Жени, больше никто кода не знает.
– Женя пару дней назад вместе со Славиком читал этот дневник. А потом Слава ходил на поверхность, – будто невзначай бросила Светлана.
– Женя? Ты думаешь, это он взял? – удивленно и растерянно спросил командир.
– Я ни на чем не настаиваю, – вкрадчиво проговорила женщина, – Но последним, кто брал дневник, был твой сын. Мало ли, куда он его дел? Может, он отдал его Славе, а тот потерял его наверху?
– Зачем бы ему было выносить дневник на поверхность? – вставил Николай. Слава был разведчиком из его отряда, и ему очень не хотелось, чтобы на того упала тень.
– Ну, как – зачем, – нежно усмехнулась Света. – За такие дела на поверхности неплохо платят. Думаю, если вдруг у Славы внезапно появятся деньги, стоит пристально понаблюдать за ним. Военные из своего бункера раз в неделю выходят на поверхность – выкупить интересные вещицы у жителей трех наших бункеров. Два дня назад был ярмарочный день в старом здании торгового центра на станции Мытищи. Вояки увлекаются всякого рода экспериментами, а этот дневник описывает очень любопытные вещи, особенно пластохинон…
Егор решительно поднялся со стула.
– Славу Мальцева ко мне! – крикнул он за дверь.

Глава 3
Эксперимент

Женя влетел в комнатушку, которую они делили с разведчиком Славой, без сил упал на кровать.
– Ты чего? – Мальцев сидел на кровати с книгой. Он только утром вернулся из очередной экспедиции на поверхность и теперь наслаждался заслуженным отдыхом.
– Да Светка опять… Теткам нашим мозги прочищает. «Ребенка – на поверхность, он – мутант, мало ли что…» Тьфу. Коза, – в сердцах выговорил парень, глядя в потолок.
– А ты, значит, считаешь, что это нормально – поселить в бункере зубастую тварь?
– Он – не тварь. Он – человек. Да, немного быстрее развивается, но что с того? Если бы Марина была в здравом рассудке, она бы многое нам рассказала, а так ее дневник, по-моему, все доходчиво объяснил. Если бы малыш был кровожадным монстром, он бы таким и появился на свет, – возразил Женя, не глядя на товарища.
– Ты видел этого мутанта? Ну, который Марина. Как непривычно нормальным именем звать хищную гадость, ты бы знал. Нога до сих пор толком не заживает, врач сказала, какую-то дрянь занесли, разодрала она меня – мама не горюй. Еле дохромал тогда до дома, вся повязка в крови была. Ты хоть раз ее видел?
Слава поежился, вспоминая страшную дождливую ночь, когда они с Николаем нашли злополучный дневник и ребенка.
– Видел краем глаза. Мелькнула возле четырнадцатого дома, скрюченная, шерсть на загривке дыбом, и глаза мутные, в половину морды. Страшная такая. Но можно угадать, что когда-то это был человек.
– Человек… Да, на фотографии девочка что надо. А у меня крыша едет, как начинаю об этом думать. Не дай бог ребенок во что-то такое превратится, – Слава вздрогнул, суеверно постучал себя по лбу.
– Да даже если так, мы с тобой вчера в дневнике прочитали еще раз – пока мутация завершится, пройдет не меньше трех дней, как это было у детей в бункере Гуманитарного института. Если Сережа начнет мутировать, мы его успеем вернуть на поверхность. А пока что – это ребенок, совсем малыш, и наверху он погибнет, – пытался убедить друга Евгений.
– Слушай, ты прикинь. Были вот люди, жили себе спокойно, никого не трогали, детей растили, новое общество строили, науку и культуру развивали, в общем, все у них хорошо было. А потом – раз! – и стали все мерзкими тварями. Это же фантастика какая-то, такого даже в книжках не пишут, у кого ума хватит на такое? Только у природы. А Марина эта была раньше женщиной, а стала монстром. Это две разные Марины. И сочувствовать ей нечего, сейчас она любого из нас вместе с химзой сожрет и не поморщится, – Славу начал раздражать этот разговор.
Такие речи звучали в бункере уже месяц. У людей в голове не укладывалась фантастическая история студентов из Гуманитарного института, а необъяснимое порождает страх. И страшнее всего было, оттого что на глазах у изумленных жителей убежища месячный младенец осмысленно глядел и улыбался, молча улыбался во все свои зубы.
– Слав, вот ты со мной вместе читал этот дневник, видел записки, которые писала Марина. Тебе ее не жаль? Мне вот жаль. Я хочу, чтобы ребенок жил хотя бы в память о ней. Она – человек. По крайней мере, когда-то была. И ребенок тоже, – в голосе Жени послышалась грусть.
Парень встал с кровати, зашагал по комнате, явно волнуясь.
– Это тебе Николай Ильич мозги промыл? Его слова – в память, жалко… Чушь какая, нам бы тут самим выжить, а тебе – жалко… – задумчиво и зло выговорил разведчик.
Евгений не ответил. В дверь постучали.
– Мальцев, тебя к командиру, – передал дежурный.
Слава встал с кровати и неохотно направился к двери, слегка прихрамывая.
– Если Светка еще там, то хрен ему покажи, – с обидой на отца напутствовал его друг.

* * *

– Скажи, Слава, куда ты ходил вчера? – вкрадчиво спросил Егор Михайлович.
– Как вы приказывали, на станцию, там ярмарка была в подвале торгового центра. Выменял у военных мяса и овощей, отдал лампочки. Отчитался старшему смены и пошел отдыхать, – удивленно ответил парень.
– Значит, все-таки военные… – задумчиво и грустно протянул командир. – И, видимо, наш дневник Алексеевой находится там же?
– Дневник? – удивился разведчик.
– Да-да, дневник, который ты продал военным, – сквозь зубы процедил командир.
– Егор Михалыч, да вы что, не трогал я ваш дневник. Мы с Жекой его вчера читали, а потом Жека его на место вернул, в сейф, – растерянно оправдывался парень.
– Если это правда, то сейчас мы вместе пойдем к старшему смены, мне доложили, что твой рюкзак еще не прошел дезактивацию. Если в нем обнаружатся патроны, то я буду точно уверен, что дневник взял ты, – зло и холодно ответил начальник.
– Егор Михалыч, вы что? Там только рожок к Калашникову, больше ничего, проверяйте.
Рюкзак действительно стоял нетронутым, смена дежурных у дверей еще не успела его разобрать. Начальник кивнул, и дежурные в резиновых перчатках начали выкладывать на пол содержимое рюкзака. И на пол посыпались патроны, а следом за ними выпала фотография, запечатлевшая Марину и Евгения Иваненко на фоне моря…
– Что это? – разведчик был бледен, как полотно.
– Слава? Неужели это правда? – чуть слышно прошептал Николай, не веря своим глазам.
Парень в упор посмотрел на командира, но не смог выдержать презрительного взгляда. Он все понял. Оправдываться было бесполезно, его подставили, жестоко и цинично.
– Это не мое. Я не трогал, – прошептал Слава, отходя к стене.
Егор Михайлович вытащил из-за пояса пистолет.
– Егорушка, не надо! Это жестоко! – взвизгнула Светлана, повисая у него на руке.
Начальник оттолкнул ее.
– Последнее слово, предатель! – сухо потребовал Коровин, направляя дуло на разведчика и взводя курок.
– Егор, не надо! Ты не разобрался! Вдруг это и правда не он! – крикнул Николай.
Начальник перевел пистолет на него.
– Еще один писк, и я пристрелю тебя, мутантского выродка и эту мразь, всех вместе! – процедил он. – Последнее слово!
– Передайте Жене, что он был прав, – с трудом выговорил Слава. Его светлые волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбу, щеки побелели от ужаса.
Выстрел эхом разнесся под сводами бункера. Накалившуюся до предела ситуацию нужно было спасать кровью. И злые бесы человеческого гнева ее получили. Предатель был найден и казнен без суда и следствия. Тяжелое напряжение последних дней перед бурей лопнуло.
Женя влетел в комнату дезактивации, прежде чем от любопытных глаз закрыли дверь.
– За что? – прошептал он, бросаясь к другу. – Отец, за что?!
Егор Михайлович даже не взглянул на сына.
– Через десять минут жду у себя, – бросил он и вышел прочь. Следом Николай вывел плачущую Светлану.
– За что, Слава? – прошептал парень, глядя в невидящие глаза друга. На губах разведчика вздулся кровавый пузырь, он хотел что-то сказать, но не смог.
– Не прощу, никогда не прощу, – шептал Женя, баюкая на коленях мертвого товарища.
Через четверть часа юноша стоял в кабинете отца. У его ног лежал рюкзак с химзащитой.
– Назначаю тебя старшим. Цель – выяснить, правда ли дневник находится у военных. Если это так, надо найти способ его вернуть, – сухо сказал отец.
– Зачем ты это сделал, отец? – тихо спросил Женя, исподлобья глядя на командира.
– Он предал нас. Продался военным. Предателей надо расстреливать, – Егор не смотрел на сына.
– Без суда и следствия? У нас чрезвычайное положение? Как ты людям это объяснишь? Себе ты как объяснишь? – у юноши не было сил кричать. Его душило ощущение страшной потери, но и оно меркло перед необъяснимым дурным предчувствием. То ли еще будет…
– Надо будет – введем! Ребенка им оставить, дневник прочитать! На кой черт вы с Колей это все затеяли? Это не Света, это вы наше болотце замутили! Не сиделось вам спокойно, не жилось! Ты дров наломал, ты и разгребать будешь! – зло бросил Коровин.
– Мы вернули дневник в твой сейф. Славу подставили. И его смерть – на твоей совести, – устало повторил парень.
– Он последним видел дневник. Он ходил к военным, в его рюкзаке нашли патроны того образца, которыми расплачиваются вояки. Что мне прикажешь думать? Мальцев – предатель.
– Думай, что хочешь, но ты не судья. Ты – убийца, – Женя сделал шаг к двери.
– Уходи! – крикнул отец, теряя самообладание.
– Есть, – по-военному коротко ответил сын.
Через три часа выходили на поверхность.

* * *

Декабрь 2033 

Марина присела на кровати, сжала голову руками.
– Тебе хуже? – тихо спросил Женя.
Как-то незаметно они успели перейти на «ты». В полумраке и тишине разговоры спасали, не давали сойти с ума в молчании.
Мальчишка-смертник и женщина-мутант, заключенные в одной клетке на забаву полковнику. Как гладиаторы на арене. Будет ли шанс?
«Будет ли у меня шанс? – думал юноша, внутренне сжимаясь от ужаса. – Я не хочу так. Не хочу умирать!»
Парень коснулся плеча женщины. Марина дернулась, оттолкнула его.
– Отойди! – выговорила она.
Глаза ее подернулись знакомой мутной пленкой, и в них проступало чужое, звериное, рвалось наружу, гонимое голодом.
– Ты – человек!
Говорить. Напоминать. Не дать забыть. Че-ло-век! Призрачная надежда, шанс на спасение – не дать Марине сорваться, не дать звериному альтер эго вылезти на свободу.
– Уйди, – сквозь зубы выговорила женщина.
Она скатилась с кровати и отползла в угол. Села там, обхватив руками колени. Неровный свет керосинки обрисовывал ее вздрагивающий силуэт.
– Марина, говори со мной! Говори! – крикнул Женя, бросаясь к ней.
Он схватил ее за руки, заставил смотреть себе в глаза. Лицо мутанта все быстрее теряло человеческие черты, женщина скалилась, облизывая сухие губы. Ее можно было принять за пьяницу, тянущегося за бутылкой, за наркомана, в ломке готового убить за дозу.
– Говори со мной! – юноша ударил ее ладонью, раз, другой.
Пощечины привели Марину в чувство, взгляд прояснился. Она осмысленно посмотрела на парня.
– Прости меня, – выговорила она, пряча лицо в ладонях.
– Рассказывай мне что-нибудь, не молчи!
– Нельзя, – чуть слышно прошептала она. – Если заговорю, ты не сможешь сопротивляться. Женя, если я брошусь, убей меня. Я – чудовище. Не хочу. Не хочу…
– Пока ты говоришь, ты – человек! Не смей молчать! – голос парня предательски дал петуха.
– Нельзя! Женя, я – чудовище! – в полный голос сказала Марина.
Страшное, нисходящее глиссандо. Сверху – вниз. Сверху – вниз. Мысли в голове слипаются, залитые вязким клеем. Нет сил сопротивляться ужасу, он поселяется внизу живота, ледяным кинжалом вонзается в лишенные сил руки. Только бы этот голос замолчал. Сверху – вниз. Кажется, что мозг стекает в ступни, делая их чугунными. Сверху – вниз. Некуда бежать…
Женя побелел и оперся на стену. Слипшиеся от пота волосы падали на глаза, тревожили незаживший шрам, но у парня не было сил даже поднять руку.
Марина сжала его запястье холодными цепкими пальцами. Прикосновение отрезвило, острый лед во внутренностях начал таять.
– Господи, мне страшно! – атеист Женя готов был молиться любым силам, лишь бы только ему позволили выйти отсюда. Прямо сейчас. Сейчас…
Спасительная дверь скрипнула, и парню на секунду почудилось, что бог услышал его слова.
В камеру вошел полковник, как всегда аккуратный, в своем неизменном выглаженном кителе. Марина затравленно взглянула на него из угла, цепляясь за руку Жени. Андрей Сергеевич смотрел на них с любопытством, так маленький ребенок смотрит в зоопарке на опасную змею за стеклом, со смесью страха и восхищения.
– Я смотрю, веселье только начинается, – усмехнулся полковник без приветствия. – Марина, как вы себя чувствуете?
– Рябушев, вы – урод! – выговорила женщина. Ее трясло в ознобе.
– Ошибаетесь. Урод – это вы. Мутант. Чудовище, как вы правильно заметили. Сомневаюсь, что вы можете себя контролировать.
– Я – человек! – Алексеева кусала губы. Полковник внимательно смотрел на нее.
– А вот этого делать не стоит. Укусите себя до крови – сорветесь, – посоветовал он.
– Не сорвусь, – упрямо повторила Марина.
Рябушев подошел к Жене. Парень молчал, умоляюще глядя на него снизу вверх. Сейчас, казалось, он готов был выдать любые тайны, пойти на любые сделки, только бы спастись…
Мужчина ткнул его носком идеально вычищенного сапога, скривился с отвращением.
– Посмотрите на него. Ему страшно. Ему очень страшно. А вы к нему привязались, не так ли? Еще бы, хоть вы и были зверем, этот мальчишка круглыми сутками находился возле вас, пока шел эксперимент. Едва ли вы забудете это. И мне будет очень любопытно посмотреть, насколько тварь доминирует над человеком в вашем сознании, Марина. Хотя я почти на сто процентов уверен, что утром обнаружу кровь и кишки, раскиданные по стенам. Вы его растерзаете, сорветесь. Стоит вам на мгновение забыться, монстр возьмет верх, потому что вы голодны. За пять суток вы съели только тот жалкий кусок мяса в моем кабинете. Как вы думаете, надолго вас хватит?
Полковник смотрел на нее в упор, а ей хотелось броситься на него и разорвать. Лучше его, чем мальчика. Впиться зубами в пульсирующую на шее жилку. Терзать и рвать на куски теплую плоть. Нет. Нет. Не сметь об этом думать! Нельзя!
Марина уткнулась лбом в колени, покачиваясь, уговаривая саму себя, отдавая команды подсознанию, как цепному псу. «Нельзя. Нет. Не думать об этом. Человек. Человек», – мысленно кричала она самой себе. Наконец женщина подняла голову. Рябушев молчал, по-прежнему глядя на нее.
– Заберите парня, – попросила Алексеева.
– С чего бы вдруг? – в притворном удивлении вскинул брови Андрей Сергеевич.
– Заберите его, и я признаю, что вы правы. Я – тварь, мутант. Я готова его растерзать. Пожалуйста, не доводите до такого, – в голосе женщины послышались плохо сдерживаемые слезы.
Марина удивилась самой себе. Она не плакала, когда выстрелила в своего любимого человека, не плакала, когда дети, ее любимые дети мутировали в страшных тварей, не плакала, уходя из бункера, который двадцать лет был ей домом, оставляя его темным, пустым и залитым кровью. Но сейчас ей хотелось зарыдать.
– Вы неубедительны, Марина. Этот парень приговорен к казни. Какая вам разница, как она свершится? – бесстрастно заметил Рябушев, отряхивая с рукава невидимую пылинку.
Женя всхлипнул, скорчившись на полу. Силы его покинули. Марина с жалостью взглянула на него, потом подняла глаза на полковника. Контраст этих двоих вызывал в голове болезненный диссонанс. Андрей Сергеевич казался лишним в этой холодной, вонючей камере – подтянутый, чисто выбритый, аккуратный. Его место было в кабинете, за бумагами, но не здесь. Как может этот чистенький педант отдавать приказ о смерти мальчишки, уткнувшегося лицом в грязный пол, забитого, несчастного?! В груди Марины поднялась волна ненависти. Нет. Неправильно, не так! Женщина тяжело вздохнула, пытаясь успокоиться.
– Я не хочу быть палачом. Застрелите его, полковник. Или дайте ему пистолет, пусть выберет, убить себя или меня. У осужденного на смерть всегда было право на последнее желание, – она, наконец, заговорила, тихо, через силу. Слова не хотели складываться в предложения, мысли двигались медленно, неохотно, и лейтмотивом в голове звучал голод, от которого сводило живот.
– Вы мне нужны как материал для эксперимента, а у него, – Рябушев брезгливо указал на плачущего парня, – не хватит духу застрелиться самому. Так что я откланиваюсь, Марина.
Полковник говорил только с Алексеевой. На Женю он обращал внимания не больше, чем на грязь на холодном полу, казалось, собственные сапоги занимали офицера сильнее, чем судьба обреченного пленника. Парень был для него отработанным материалом, падалью, чья смерть была только вопросом времени.
– Подождите! Андрей, заберите мальчишку! – в отчаянии крикнула женщина. – Я убью себя, если вы оставите его здесь!
Голос сорвался, на какое-то время лишился своего жуткого глиссандо. Монстр внутри на время отступил, и из глубин сознания показалась испуганная, уставшая от ударов судьбы женщина. Но Рябушев был невозмутим, казалось, ничто не может его задеть или напугать. Надменно прищуренные глаза, четкие команды – полковник держался истинным повелителем этого свихнувшегося мирка.
– Спасибо, что напомнили. Раздеть его, – приказал он часовому. – Ремнем, футболкой или брюками вполне возможно вас задушить, если он вдруг решит, что его жизнь еще чего-то стоит. Кровать сейчас тоже уберут.
– Убьюсь об стену. Вы думаете, мне духа не хватит? – выкрикнула Марина, осознавая глупость и безнадежность своего положения.
– Ну что же, это будет трагической случайностью, – спокойно пожал плечами мужчина. – Но, думаю, вам будет не до того. Если этому сопляку удастся убить голодного монстра в четырех голых стенах, что ж, я признаю свое поражение и даже отпущу его на свободу. Слово офицера.
Женя застонал от страха и унижения, когда двое часовых сдернули с него грязные выцветшие брюки и заляпанную кровью футболку.
Когда солдаты отпустили его, парень не нашел в себе сил встать и остался лежать лицом в пол. Его плечи вздрагивали. А у Марины щемило сердце. Ей было почти физически больно за этого парня, молодого, безрассудного, испуганного. Он напоминал ей ее воспитанников из бункера, мальчишек, творящих юношеские глупости, но таких родных. Всех…
Алексеева цеплялась за эту мысль, за сострадание, сожаление и тяжкую память. Уйдут они – уйдет и все человеческое, что еще оставалось. Помнить. Только бы помнить.
Рябушев коротко кивнул на прощание и вышел. Огонек керосинки дернулся вслед захлопнувшейся двери, будто тоже желая убежать. В тишине было слышно, как всхлипывает Женя, пытаясь справиться с душащими его слезами.
– Женька, – тихо позвала Марина. – Не надо плакать. Верь мне, пожалуйста, я знаю, как нам справиться с этой бедой.
Парень сел у стены, вздрагивая от холода и ужаса. Он чувствовал себя загнанной в угол мышью, добычей, и эта мысль когтями царапала, разрывала, мучила. Женя зажал рот рукой и отполз к отхожему месту в углу камеры. Его рвало желчью.
– Не бойся. Только не бойся. Я знаю, как справиться, – повторила Марина. – Рассказывай мне что-нибудь. Говори и не останавливайся.
Ей было худо. Сознание на короткие мгновения проваливалось в черную бездну, но усилием воли женщина не давала себе забыться. Забытье – смерть. Нельзя. Нет. Нельзя. Думать, помнить.
Алексеева смотрела на Женю, скорчившегося в углу у параши. Жалела его. Представляла, что было бы, если бы он жил в бункере вместе с ее ребятами. Они могли бы подружиться. Наверное. Парень хороший. Такие не должны умирать. Это страшно, когда хорошие умирают. Но они уходят чаще всего. Остаются плохие. Выживают моральные уроды и беспринципные, жалкие людишки. Жалкие… Сквозь пелену бессвязных мыслей пробился голос юноши.
Парень рассказывал про бункер, про своего отца и товарищей, а Марина покачивалась в лихорадочном полубреду, прижимая к вискам холодные ладони. Каждое слово вонзалось в мозг раскаленным гвоздем, каждая мысль – пытка. Не сдаваться. Пережить эту бесконечную ночь, победить себя. Слушать. Думать. Помнить…

* * *

Месяц назад. Ноябрь 2033 

Отряд выходил на поверхность поздно вечером. Женя искал глазами отца, но он не пришел. Парень тяжело вздохнул, закидывая на плечо автомат. Обычно Егор провожал сына, напутствовал. Но сейчас его не было. Плохая примета. Нельзя нарушать привычный ход вещей. Не к добру.
На поверхности крупными хлопьями валил снег. Мытищи утопали в нем, луна, то и дело выползая из-за облаков, освещала волшебный пейзаж. Даже лес, подступавший почти вплотную к забору конструкторского бюро, больше не казался страшным. Запорошенные снегом ветки кустов склонялись почти до самой земли.
Ребята из отряда расслабились, повеселели, стоя у бетонного ограждения, отсекавшего знакомую территорию от чужого и враждебного мира. Страх, обычно предшествующий вылазке, ушел, растворившись в красоте ночи. Маршрут был знакомый, изученный почти до мелочей. Дойти до станции, где замерли навсегда ржавые громады поездов, а там – совсем небольшой отрезок незнакомой территории до бункера военных. Что дальше, когда дойдут? Сейчас об этом никто не хотел думать.
Евгению было тревожно. Он всматривался вдаль, в освещенные луной дорожки, и ему, как никогда, хотелось вернуться назад. Но впереди все было чисто и спокойно.
– Женек, чего стоим? Для крылатых погода нелетная, проскочим, – прогудел через фильтры противогаза один из его бойцов.
Парень последний раз обернулся, безнадежно вздохнул.
– Идем, – наконец скомандовал он.
В свежем снегу оставалась цепочка следов. Скрывайся, не скрывайся – предательский снегопад выдавал их.
«Черт с ним! Будь что будет. Вперед, и не оглядываться!» – приказал сам себе Женя. Если бы парень знал, как же он ошибся!
Дорога, когда-то асфальтированная, шла вдоль разрушенных домов микрорайона. Почти прямая, лишь с одним крутым поворотом, она вела почти до самой станции. Если все пойдет по плану, им удастся обогнуть лес, разросшийся на территории больницы, и проскочить дальше.
Улица Попова плавно перетекала в улицу Каргина как раз там, где нужно было осмотреться, повернув. После по правую руку начиналась чаща, которую можно было обойти параллельными улочками, через разрушенный квартал, где низкие дома развалились от старости. Выйти у высотного здания, указующим перстом врезавшегося в небо. Его было видно даже отсюда. Всего ничего, меньше километра.
Там начинались территории бункера «Метровагонмаша», завода, в мирное время поставлявшего вагоны на все линии метро. Но с этими соседями давно был заключен мир и велась торговля. Когда случилась Катастрофа, в то убежище приняли почти всех прихожан церкви, стоявшей неподалеку, поэтому народ там жил верующий и сравнительно мирный. У руля встал начальник завода, пожилой мужчина, проживший, однако, послевоенные двадцать лет в добром здравии и не утративший своего поста. Он справедливо распределил ресурсы и организовал в большом, но малонаселенном бункере вполне налаженную жизнь. Им повезло – через дорогу, с другой стороны Ярославского шоссе, находились рынки и склады, откуда в свое время было натащено много полезных вещей. Однако теперь убежище «Метровагонмаш» переживало не лучшие времена. Лосиный остров, огромный лесной массив, отвоевывал себе территорию. Он вплотную подобрался к дороге, а сквозь огромные ангары крытых рынков и сервисов проросли деревья. Еще до Катастрофы в Лосином острове не стоило появляться ночью, лоси и кабаны довольно ревностно оберегали свою территорию от незнакомцев. Теперь туда мог отправиться только самоубийца.
Пара отчаянных молодых парней пыталась исследовать темную и страшную чащу. Во время их коротких вылазок у дверей бункера дежурил вооруженный отряд, готовый в случае чего отбивать безумцев у лесных тварей, но его помощь не потребовалась. В одну из холодных безлунных ночей ветер донес жуткий вопль, полный такого нечеловеческого ужаса, что один из часовых лишился чувств тут же, прямо на боевом посту.
Вылазки в лес командование бункера запретило, от смельчаков осталась только память. Порой разведчики, бесшумно пробиравшиеся по территории завода в город, останавливались и вглядывались в переплетение черных ветвей. Там бродили тени, порой у самой кромки леса вспыхивали раскосые звериные глаза с вертикальным зрачком. Но чудовища в город не совались. Пока.
Отряд двигался по улице, огибая застывшие в вечной агонии ржавые остовы машин. Слева смотрел пустыми глазницами маленьких окошек торговый центр «Леонидовка». Зачем его сконструировали почти без окон, никто не знал, но его старались обходить стороной. Внутри, в вечном сумраке, не нарушаемом ни луной ни солнцем, расплодились пауки. Изредка они выползали на поверхность. Когда-то давно, когда эта напасть пришла в Мытищи, нескольких ребят твари утащили в свое логово.
Несчастные кричали больше суток, выли на все лады, молили о помощи, запутавшись в паутине, а восьминогие монстры пожирали их заживо. Но никто не отважился им помочь.
Опытные разведчики знали, что появлению паука предшествуют характерные шаркающие звуки – лапы тварей терлись о хитин. Это был сигнал – беги! Но сейчас все было тихо. Зимой пауки были не опасны, они спали в своем логове до весны.
От домов на другой стороне дороги остались только раскрошившиеся стены нижних этажей. Верхние не пережили Катастрофу, обвалившись грудой битого кирпича.
Сквозь темные заросли было видно корпуса больницы, разрушенные, утопающие в лесной чаще.
Высокие дома сохранились. Отец как-то рассказывал Жене, что в рыжей девятиэтажке раньше была детская поликлиника…
Мамочки с колясками гуляли в скверах, ожидая приема, на детской площадке раздавался радостный визг. В следующем доме жила преподавательница английского, к которой тогда еще юный студент Егор ходил на занятия. Там же жила его хорошая подруга, к которой он заходил на чай. Довоенный чай, настоящий, в тонких фарфоровых чашечках. Танюша, молодая, улыбчивая, в красивом платье, доставала из шкафа печенье. А потом грянула Катастрофа. Таня в тот день была в Москве, училась. Что с ней стало? Спаслась или погибла вместе с миллионами других?
Отец обычно тяжко вздыхал и затягивался самокруткой. Выпускал сизый дым, горько улыбался своим мыслям. Маленький Женька сидел у него на коленях и был готов хоть до ночи слушать рассказы о том, как раньше жили люди.
Он не знал ничего другого, кроме бело-зеленых стен бункера, не пробовал лакомства слаще, чем кусок сахара, маленький, серый от старости. Такие выдавали детям по воскресеньям. Довоенные запасы. Сахар в убежище кончился три года назад. А теперь подходили к концу последние заготовки.
На нижнем ярусе убежища разводили кур. Непритязательные птицы несли яйца, без удовольствия склевывая ботву с накрошенным туда мелом, а когда они уже не могли нестись, их забивали на мясо. Полгода назад отчего-то сдохли пять петухов-производителей. Медик не смог понять, что их сгубило, он пытался убедить Егора Михайловича в том, что птиц задушили, однако, даже если это была диверсия, виновных не нашли. Но факт оставался фактом: новых птиц было негде взять. Убежище Метровагонмаш не смогло помочь, у них началась какая-то странная эпидемия, и их куры были на карантине. Олег Михайлович, начальник бункера завода, обещал выручить, если ситуация станет совсем критической. Пока что автоконструкторы держались, до голода было далеко. Но поголовье кур стремительно уменьшалось.
Коровин-старший по вечерам устало устраивался в кабинете, сажал сына напротив себя и говорил, говорил, говорил… Потом приходила мама. Строгая и красивая, она целовала отца и велела маленькому Жене идти спать. «Наташ, да пусть посидит!» – миролюбиво ворчал Егор. «Нет уж, завтра учиться, знания постигать», – ласково замечала Наталья и грозила сыну пальцем. Потом укладывала его спать, нежно целуя в щеку, и уходила, оставив зажженной керосиновую лампу в изголовье кровати. Огонек плясал, извивался на сквозняке из вентиляции, а мальчик разглядывал тени на потолке и представлял себе картинки прошлой жизни на поверхности по рассказам отца. Парк, голубая церковь на пригорке, там по праздникам звонили колокола. На качелях катаются дети. А еще были аттракционы. Как отец ни описывал, Женьке не хватало фантазии вообразить их.
Через час заходила мама, и мальчик старательно притворялся спящим. Наталья улыбалась своим мыслям, целовала сорванца. Теплая, добрая, родная. От нее пахло терпким дегтярным мылом, к которому примешивался сыроватый запах грибов, женщина работала на грибной ферме, а по вечерам старательно отмывала загрубевшие от тяжелого труда руки. Она всегда была светлой и радостной, ее любили жители бункера. Но больше всех ее любил маленький сын.
Когда Жене исполнилось шесть, мама стала худеть на глазах, у нее начали выпадать волосы. Прежде густые, до плеч, они потускнели, лезли пучками, Наташе пришлось носить косынку. Порой женщина плакала по ночам у кровати сына. Мальчик не спал, он слушал приглушенные рыданья, но не решался открыть глаза и утешить ее.
А через месяц мамы не стало. Непонятное слово «онкология», которое постоянно повторял медик, еще более непонятное слово «рак», которое неслось из углов, где судачили тетушки. Церемония прощания, восковое, белое, как простыня, которой было укрыто ее тело, лицо Натальи. Окаменевший от горя отец. Женю увели в его комнату, оставили одного. Он сидел в тишине, глядя в пламя керосинки, и плакал. Он не понимал еще страшного слова «смерть». В бункере автоконструкторов детей до последнего оберегали от этого жуткого знания. Мальчик хотел, чтобы мама встала, поскорее вернулась и поцеловала его, как раньше.
Отец заливал горе самогоном и утешался в обществе Светланы. Женщина лет тридцати, почти его ровесница, когда-то работала психологом в конструкторском бюро. На нее и возложили обязанность успокоить начальника бункера. Смерть жены тяжко потрясла мужчину, изменила его.
Про Женю забыли. Он бледной тенью слонялся по убежищу, никому не нужный, прежде чем Егор вспомнил о его существовании.
Когда горе улеглось, Света уже прочно заняла свое место в сердце отца. Коровин-старший больше не беседовал с сыном в кабинете, не приходил укрыть его одеялом. В их комнате стало пусто, Егор Михайлович избегал появляться там, ночуя в кабинете. Нет, он не забыл про сына. Интересовался, как его дела, иногда заходил пожелать доброй ночи. Но теперь на месте мальчика оказалась Светлана. Ей Егор рассказывал истории на ночь, с ней ложился в одну постель и желал сладких снов…
Женя быстро повзрослел. Не по годам серьезный, он старался хорошо учиться и помогать страшим. В память о маме… Он хотел стать разведчиком. Тогда отцу придется обратить на него внимание. Тогда…
Детская обида не давала покоя. В четырнадцать лет парень первый раз вышел на поверхность. С пятнадцати ходил в экспедиции один, без сопровождения. За три года показал, на что он способен. Когда ему исполнилось семнадцать, отец назначил его командиром одного из отрядов. Внимательный к деталям и мелочам, Женя порой видел то, чего не замечали другие. Старшие товарищи быстро приняли его как первого среди равных, сложилась крепкая дружба. Но отец по-прежнему не принадлежал ему…
Погруженный в свои мысли, Евгений продолжал внимательно следить за дорогой. Все было спокойно, с неба падали крупные снежинки, устилали дорогу, оседали на капюшонах.
Вот и крутой поворот. Свернули, задержались на минуту, оглядывая дорогу. Чисто. Тишина нарушалась только скрипом снега под сапогами разведчиков. Даже ветра не было. Слишком уж хорошо. Парня оводом укусила тревога. Он обернулся, глядя назад, на цепочки следов, посмотрел по сторонам.
Краем глаза Женя заметил движение в одном из домов. Жестом велел отряду остановиться, вглядываясь в темные провалы окон. Один из ребят вопросительно вскинул руку. Парень указал ему на покосившуюся вывеску «Овощи и фрукты», под которой за несколько секунд до этого мелькнула тень.
Луна выглянула из-за облака, очертила силуэт. Мутант, заросший шерстью, похожий на собаку, равнодушно скользнул взглядом по отряду разведчиков. Мелькнула в проеме разрушенной стены оскаленная морда, и тварь вернулась к своим делам.
Но опытные сталкеры знали, что это безразличие обманчиво. Эти исковерканные Катастрофой псы обычно ходили стаями. Где один, там еще десяток. Значит, сейчас появятся.
– Отступаем, – скомандовал Женя. – Саня, первым, в мойку.
Сам пошел последним, с автоматом наизготовку. Стаи пока не было видно. Не нарваться бы. Успеть бы.
Отряд скрылся в здании автомойки. Она стояла на повороте, основная дорога уходила к станции, куда и направлялись разведчики, другая вела к больнице, через проржавевшие до дыр гаражи, рухнувшие бетонные плиты забора – прямо в лес.
Коровин дал команду отдыхать, сам встал в тени у окна и наблюдал. Стая появилась бесшумно и внезапно. Твари вырастали, будто из-под земли, из-за перевернутых ларьков, из оконных проемов. Много. Слишком много. Больше десятка матерых псов. Это их территория, просто так не пропустят.
Если уйти к лесу, мутанты отвяжутся. Преследовать не станут, сейчас пока достаточно еды. Так, гавкнут пару раз для острастки, посмотрят вслед крохотными злыми глазками. В середине зимы – да, могли бы и отправиться в погоню, а пока, чтобы они отстали, достаточно было пройти за автомойку и скрыться в чаще. Но этого делать очень не хотелось.
Женя смотрел, как стая принюхивается к их следам. Неужели нападут? Не должны вроде, да вот проверять совсем не хотелось. Времени на размышления оставалось мало. Твари приближались, окружая здание кольцом. Ждать было нельзя, если разведчики упустят момент – не отстреляются.
Вожак стаи вскинул морду к луне и протяжно завыл. По спине Евгения побежали предательские холодные мурашки. Парень нервно сглотнул и решился.
– Подъем. За мной. Саня, страхуешь, – вполголоса скомандовал он.
Отряд выбрался через выбитое окно, под ногами снова захрустел снег. Псы сидели полукругом, выжидая.
– Быстро, быстро, – бросил Женя через плечо, почти переходя на бег.
Вожак коротко рявкнул им вслед, но преследовать не стал. Внимательные глаза собак смотрели им в спины. «Только попробуйте вернуться!» – будто говорили они.
Отряд вошел под сень деревьев и остановился. Женя чувствовал, как под противогазом пульсируют виски. Лес, такой тихий и гостеприимный, укутанный белым одеялом, самим своим спокойствием наводил жуть. С ветки сорвался снежный ком, упал прямо под ноги разведчику. Сердце подпрыгнуло к горлу и упало куда-то в кишки, там забилось, скручивая внутренности страхом. Командир выдохнул, стряхнул снег с плеча тыльной стороной ладони, пытаясь прийти в себя. Интуиция кричала в голос: «Нельзя, не ходи!»
– Идем, – наконец приказал парень, занимая место впереди отряда.
– Жека, может, не надо? – выговорил один из ребят. Ему тоже было страшно. Глаза за мутным плексигласом смотрели жалобно, умоляюще. В них был тот же иррациональный, необъяснимый страх, что плескался у Жени внутри.
– Надо. А куда еще? Сзади собаки, поздняк метаться. Только вперед. Тут проскочить чуть-чуть осталось, мимо вон тех двух корпусов – и железка, через нее перевалим, а там уж ясно станет, – ответил Коровин, успокаивая, скорее, себя.
Двинулись медленно, осторожно, поминутно оглядываясь назад и выверяя каждый шаг. Под деревьями было сумрачно, луна пробивалась полосками, освещала покосившиеся кирпичные корпуса. Голубое здание с черными провалами окон, детское инфекционное отделение. Между деревьев еще угадывалась некогда широкая дорога, по которой ездила скорая помощь.
Белый корпус пульмонологии. Сквозь крышу проросли деревья. Одинокая инвалидная коляска, ржавая, без колес, с истлевшими за долгие годы сиденьями, валялась у стены, до половины занесенная снегом, – памятник погибшим врачам и пациентам. Старшие поколения знали, что никто из врачей не спасся. Они остались с лежачими больными до конца, перенесли их в подвал, но на всех не хватило места. Да и в подвале протянули лишь пару дней. Их страшную смерть описала одна из медсестер. Сама она умерла одной из последних, до конца выстрадала каждое мгновение. Лучевая болезнь забрала ее, но в память о ней остался исписанный медицинский журнал, найденный разведчиками несколько лет спустя. Героический подвиг неизвестных и забытых. Никому не нужный и глупый. Как и все подвиги после Катастрофы…
Оставалось пройти совсем немного. Впереди угадывались очертания забора, за которым уже стадион, Олимпийский проспект, железная дорога… Совсем чуть-чуть.
Женя до боли в глазах вглядывался в темные силуэты деревьев, и на мгновение ему показалось, что одна из теней движется неправильно, не так. Ему сразу вспомнился леденящий душу рассказ Славы, видевшего то же самое. Тень, которая двигалась не в такт, отдельно от всех, живая и пугающая до икоты.
Вдох-выдох. Посмотреть еще раз. Нет. Показалось. Стоит отвернуться, боковым зрением снова видишь то, что выбивается из привычного сонного движения леса. Что-то шевельнулось в темноте возле больничного корпуса. В панике обернулся. И снова ничего. Ничего нет. Ни ветерка. Ни ветерка… Тихо… Почему же это кажется таким важным?
«Если нет ветра… то что там шевелится?!» – Женя на мгновение задохнулся от страха. Тень снова дернулась. Снова ничего. Тихо. Настолько тихо, что, кажется, слышно даже, как там, наверху, на деревья ложится снег.
Парень обернулся к своим, не помня уже наставлений старших: впереди идущему никогда не поворачиваться спиной…
Отряд замер. В гнетущей тишине было слышно хриплое дыхание сквозь фильтры противогазов. Бравые разведчики пошатывались, как сомнамбулы, держа автоматы наизготовку.
А потом раздался выстрел. Женя с ужасом уставился на Саню, их лучшего разведчика. Парень, в которого тот выстрелил, упал, как-то смешно и нелепо взмахнув руками, и на снегу показалось кровавое пятно, дымящееся на холоде.
Отчаянный крик потонул в грохоте. Его товарищи в одно мгновение сошли с ума, они палили друг в друга из автоматов, припадочно смеялись, падали и продолжали стрелять. Истекали кровью, но будто не чувствовали боли, пытались подняться, конвульсивно дергая ранеными конечностями. Женя смотрел на них со смесью ужаса и отвращения, он с трудом сдержал рвотный порыв: Саня, его друг детства, сдернул с себя плащ химзащиты, обнажив простреленное насквозь множеством пуль тело. Коровин-младший с ужасом смотрел, как его глаза закатились, обнажив желтоватые болезненные белки, и разведчик упал навзничь.
Спустя несколько секунд все стихло. На снегу остались лишь мертвые тела.
Тень, скользнувшая за деревьями, подобралась еще ближе, коснулась рукава парня и отпрянула. У Жени в глазах поплыло, и он увидел перед собой не своих товарищей, а покрытых уродливыми струпьями монстров с оскаленными пастями, мало похожих на людей. Они тянули к нему руки, звали с собой, ползли по земле, пытаясь ухватить за ногу. Парню захотелось вскинуть автомат и палить наугад, лишь бы они упали, умерли, ушли! Его переполняло странное чувство отвращения, смешанное с сумасшедшим восторгом от мысли о том, как плоть жутких тварей разлетается под автоматными очередями.
Женя заорал от ужаса, и собственный крик отрезвил его. Ствол в руках дымился, видимо, только что Коровин стрелял в своих товарищей, уже мертвых. Противогаз валялся на земле, и парень полной грудью вдыхал зараженный воздух.
С трудом натянув обратно задубевшую на холоде резину, разведчик бросился бежать. Он задыхался, поскальзывался на мерзлой земле, вставал и снова бежал, прочь, прочь от этого безумства.
Женя не разбирал дороги, не понимал, куда и зачем он бежит. Липкий страх отпустил только тогда, когда парень увидел перед собой железнодорожные пути и красную громаду торгового центра, в подвале которого собирались на ярмарку жители четырех мытищинских убежищ.
Он не помнил, как дошел сюда. Сердце колотилось, как бешеное, воздуха не хватало. Парень с трудом доковылял до входа в здание, спустился в подвал по стертым ступеням лестницы. Там было темно и пусто, стояли столы, на которых обычно раскладывали свой нехитрый товар торговцы.
Здравый смысл подсказывал ему, что сидеть в одиночестве в огромном подвале, где луч фонарика не доставал до противоположной стены, было не лучшей идеей, но ноги его не держали. Силы кончились, каждый шаг казался непосильной задачей. Знакомое до мелочей место, связанное с приятными воспоминаниями о ежемесячной ярмарке, успокаивало, не давало сойти с ума.
Парень сполз на пол по стене и стянул противогаз. Было тихо, с потолка мерно капала вода. Этот звук убаюкивал, бесконечно хотелось спать. Сопротивляться не было сил. «Плевать. Что будет, то будет», – устало подумал Женя, проваливаясь в черный омут тяжелого сна.

Глава 4
Побег

Декабрь 2033 

Марина пришла в себя рывком, закашлялась, будто вынырнула из воды. Перед глазами было мутно, кружилась голова. На губах ощущался вкус крови.
«О нет! Женя!»
Парень лежал в углу, скорчившись на бетонном полу.
– Женя!
Он поднял голову, осоловело заморгал, пытаясь сесть.
– Живой… – Марина выдохнула, опустилась на пол рядом с ним. Ноги казались ватными. Стены расплывались перед глазами.
Рука выше запястья болела так, что пальцы не шевелились. Ладони были липкие. Женщина тупо смотрела на след зубов, рваную рану, сочившуюся застывающей кровью.
– Женя, что было ночью? – выговорила Алексеева. Ей казалось, что жизнь вытекает из нее толчками, с каждым ударом сердца. Не было сил. Хотелось обратно, в черный омут беспамятства.
Она помнила, как цеплялась за угасающее сознание, как молила о смерти – но кого? Помнила, как все сильнее становился звериный голод, каждая мысль казалась тяжелой и мучительной. А потом – спасительное забытье. Ей чудилось, что она летела в пропасть, у которой не было конца. Марина помнила, как руку обожгло болью, как пыталась очнуться, но не могла, ее затягивало вниз, в черный водоворот, веки наливались свинцом…
Парень окончательно пришел в себя, в полумраке осмотрел ее покалеченное запястье. Оно было глубоко прокушено, повреждены вены, кровь сбегала струйкой не переставая, тяжелыми каплями срывалась вниз. Края раны воспалились, потемнели, дело было плохо. Юношу на мгновение охватила паника, в ту же секунду сменившаяся решимостью. Он вскочил, заколотил в дверь.
Створка, закрывающая решетку, приоткрылась.
– Че шумишь?! – зло спросил недовольный часовой.
– Полковника позови! И медика, срочно! – крикнул ему Женя.
Солдат не ответил, хлопнув дверцей.
Марина прислонилась к стене и закрыла глаза. Губы посинели, лицо осунулось, белое и жуткое. Нужно было срочно остановить кровь, но в камере не осталось ничего, чем можно было бы перевязать руку, одежду полковник отобрал еще вчера. А кровь продолжала течь.
– Держись, – шептал парень.
Он поднял руку Марины вверх, прижал к стене, не отпуская. Кровь теперь текла по плечу, на грудь, темная и страшная. Женщина с трудом подняла веки, слепо уставилась в темноту.
– Женя, что это? – жалобно спросила она.
– Ты укусила сама себя. В какой-то момент тебе стало хуже, ты бросилась на меня, прижала к стене. Я… я просил тебя о пощаде, снова плакал. А ты… впилась себе в руку зубами зачем-то. Выгрызла кусок. А потом… Я не помню, что было дальше, – сбивчиво зашептал парень, глядя на черные капли, падающие на пол. – Помню, что ударился головой о стенку. Кажется, потерял сознание. Это я виноват. Если бы очухался раньше, успел бы тебе помочь. Держись. Пожалуйста, Марина, держись…
– Прекрати. Женя, у нас получилось! Я – человек, не тварь, понимаешь? Я смогла! Контролировала… не поддалась… – голос женщины с каждым словом слабел, но на губах показалась счастливая улыбка.
– Ты всегда была человеком, Марина. Ты – будущее, я уже говорил тебе. Поэтому тебе сейчас никак нельзя умирать, слышишь? Тебе скоро помогут, кровь почти остановилась.
– Что это? – прошептала Алексеева, протягивая здоровую руку.
– Это? – Женя дернулся, вспомнив жуть минувшей ночи. – Поцарапала, пройдет.
– Прости…
Плечи парня были располосованы ногтями, кожа глубоко содрана.
Женя присел на корточки, прижался лбом к стене, не отпуская руку Марины. Два искалеченных человека, две сломанные судьбы – пленники сидели в тишине, не зная, что говорить дальше…
В коридоре послышались четкие чеканные шаги полковника. Дверь с размаху ударилась об косяк с металлическим звоном, громкий звук заставил женщину застонать.
– Надо же, – как всегда, без приветствия начал Рябушев. – Ты еще жив. Я ошибался на ваш счет, Марина. Признаю свое поражение.
Следом вошел медик. Этот неприятный человек был хорошо знаком Евгению. Его называли странным для парня именем – Доктор Менгеле. Зато Марина, услышав это прозвище в первый раз, прекрасно поняла, почему врача называли именем фашистского экспериментатора, ставившего жестокие опыты на пленных советских солдатах.
Он вытащил из чемоданчика широкий бинт, без церемоний стянул руку поверх раны. Движения медика были резкими и грубыми, у Алексеевой от боли темнело в глазах. Женщина сжимала руку Жени, а он незаметно для полковника гладил кончиками пальцев ее ладонь.
– Да уберите же вы его, мешает! – рявкнул врач, и двое часовых оттащили парня, приковали наручниками к трубе в противоположном углу камеры. Женя устало присел на пол, опустошенный, истерзанный страхом и усталостью. «Только бы с ней все было хорошо, только бы хорошо!» – беззвучно шептал он, как молитву. Сострадание – чувство, которому не было места в подземных коридорах бункеров, – поднималось в глубине души горячей волной. Оно же помогло Марине не сорваться, остаться человеком. «Зря мы думаем, что человек человеку – волк. Милосердие и жалость помогают жить, помогают выживать. Без них мы все погибнем. Отец ошибался, говоря, что нужно добивать тех, кто тянет назад. А мама была права. Она поняла это перед самой смертью, осознала, что нужно подавать руку помощи, не бояться сочувствовать словом и делом. Пожалуйста, высшие силы, какие есть, защитите ее, помогите ей. Пусть она будет жива!» – отрешенно думал парень, глядя, как женщину укладывают на носилки. Она пыталась что-то сказать, но силы покидали ее.
– Андрей, послушайте, Андрей… – Марина силилась докричаться до полковника, но получалось лишь шептать. Она пыталась приподняться на носилках, но здоровая рука соскальзывала.
– Да помолчи же ты! – медик, явно выдернутый полковником из постели, был зол. Он заставил женщину лечь обратно, совершенно не церемонясь со своей невольной пациенткой.
Тугая повязка больно давила на рану. Пальцы немели.
– Женя… Женя… Помогите ему… – бессвязно шептала Марина.
– Рот закрой! – Доктор Менгеле раздраженно оторвал кусок белого лейкопластыря и крест-накрест заклеил ей губы. Алексеева застонала, умоляюще взглянула на полковника, стоявшего в стороне. Тот остался спокойно-равнодушным. Ему было все равно, какими методами будет лечить пленницу его врач. Рябушев был уверен, что ее поставят на ноги, поэтому не вмешивался.
Женя такого издевательства стерпеть не мог. Его переполняли негодование и обида: как этот докторишка смеет так обращаться с Мариной? За что он так с ней, разве несчастная мало страдала?
– Прекратите! Ей больно! Товарищ полковник, что же вы молчите?! Сделайте что-нибудь, запретите ему! – крикнул парень. Он забился в оковах, тщетно пытаясь вырваться. Бесконечное отчаяние и бессильная злость плеснули через край, юноше казалось, еще рывок – и он сможет помочь, закрыть собой, спасти, увести ее…
Рябушев с брезгливым интересом взглянул на него, ехидно приподнял бровь.
– Первая юношеская лубофф? – издевательски протянул он.
Женя грязно выругался, глядя своему мучителю прямо в глаза. И тотчас поплатился за это. Андрей Сергеевич недовольно качнул головой, и один из солдат безжалостно ударил юношу кулаком в живот.
У пленника потемнело в глазах, он согнулся, судорожно хватая ртом воздух, хотел что-то сказать, но не смог.
Марина застонала, вновь пытаясь приподняться. В ее глазах были жалость и тоска. Силы покидали женщину, она уже не слышала слов. Кажется, парень что-то сказал, снова послышался глухой удар и крик боли.
Часовые подняли носилки, и они мерно закачались в такт шагам. В голове гулко стучало. Наконец, измученное сознание померкло, и Марина погрузилась в спасительную темноту.

* * *

Месяц назад. Ноябрь 2033 

Женя проснулся от холода, резко сел и замер, пытаясь понять, где он находится. В подвале было темно и тихо. Резина костюма химзащиты задубела, пальцы на руках были белыми и страшными. Чужими.
– Мать твою… – тихо выговорил парень. Губы не слушались.
Он попытался подняться, но замерзшее тело отказалось повиноваться. Разведчик упал, громко выругался. Эхо гулко заплясало под сводами подвала, повторяя ругательство сотней призрачных голосов. Стало жутко, запоздалый страх нахлынул волной невольной паники. Парень тяжело дышал, успокаиваясь.
– Ни фига себе я камикадзе… – устало укорил себя Женя. Вслух, только вслух, так проще, так не страшно, испуганный мальчишеский голос разгонял мрачные тени.
Слова возвращали к реальности, вытесняя остатки сна.
Юноша наконец поднялся, опираясь на стену. Нервный луч фонаря в дрожащих руках заметался по подвалу. Никого. Тишина, только откуда-то убаюкивающе капает вода.
– И куда дальше? – сам с собой говорил разведчик, медленно пробираясь к выходу. – Отряд я потерял, горе-командир, сумку тоже, патронов – на десять выстрелов, жрать хочется и чуть не замерз тут насмерть.
Впереди показалась лестница наверх. Женя передернул затвор, осторожно шагнул на стертые ступени, высветил фонариком путь. Судьба вновь оказалась благосклонна к нему, ночные мутанты обошли стороной заброшенный торговый центр, путь был свободен.
На поверхности было снежно и тихо. Метель прекратилась, луна подмигивала сквозь пелену облаков, освещала остовы домов и застывшие громады поездов.
Парень стоял у входа в торговый центр и размышлял. Больше всего на свете сейчас ему хотелось свернуться калачиком у стены и не просыпаться, избавиться от холода, сводившего внутренности, а дальше – будь что будет. Руки ломило, каждый шаг сопровождался ноющей болью.
– Повезло мне, идиоту, – горько шептал Женя, оглядываясь вокруг. – Всех потерял, а сам живой. Повезло, что морозы не ударили, а то нашли бы меня там по весне, на первой ярмарке, окоченевшего и синего. Повезло, что никакая тварь не заползла, пока я дрых позорно. Сутки проспал, надо же. И живой, до сих пор живой! Знак это, что ли? Надо возвращаться.
Перед глазами встало лицо отца. Презрительное, с сомкнутыми в линию губами. «Твой друг украл дневник. Из-за тебя, Евгений! Мне стыдно, что ты провалил задание, потерял всех товарищей! Как мне после этого смотреть тебе в глаза! Я доверил тебе отряд, думал, что ты – настоящий разведчик, который выполнит любое мое поручение! Увы, это не так. Я отправляю тебя на ферму, будешь за курами убирать!» – прозвучал в сознании строгий голос командира бункера. А рядом мелькало подхалимски-сладкое лицо Светы, кивающей и поддакивающей отцу.
– Ну уж нет! Лучше сдохнуть, чем так! – сквозь зубы выговорил парень. Юношеский максимализм взял верх над благоразумием, погнал юного разведчика на подвиги.
Женя медленно пошел вперед, держа наготове автомат. Места начинались незнакомые, здесь разведчики из бункера автоконструкторов бывали очень редко.
За поворотом дороги показался темный силуэт храма, служивший пограничным ориентиром территории военных. Значит, до их базы оставалось совсем немного.
Почерневшие от времени стены церкви местами сохранили следы побелки, окна зияли провалами, в куполе была дыра, он не выдержал одной из зим и обвалился. Над дверями сохранился кусок росписи, когда-то очень давно на городские улицы строго взирал лик Христа.
Теперь от изображения осталась лишь часть лица и кусок нимба. Женя остановился на минуту, в знак почтения приложил ладонь к груди.
– Это тебе люди молятся, да? – горестно спросил он в темноту. – А толку – что молись, что не молись, все равно умирают. Мама моя тебе молилась, а все равно ушла.
«Ничего ты не понимаешь, глупенький, – послышался в голове голос-колокольчик. – Бог ведь не на земле, а на небе, будешь себя хорошо вести, после смерти попадешь в рай и будешь там жить в вечном счастье!»
Мама… Так говорила маленькому Женьке тяжелобольная Наталья. Перед смертью она стала очень религиозной, а ее маленький сын с охотой слушал ее беседы о боге вместо сказок на ночь. Она же говорила о милосердии и сострадании. Тогда отец отдалился от нее, Егор считал, что жена глубоко заблуждается, желая простить всех и каждого, Коровин-старший старался оградить от таких разговоров сына, считая подобные мысли глупостью и бабским трепом. Наталья умерла одна, в пустой комнате, и посмертно оказалась права. Лишь сострадание и любовь к ближнему спасут медленно гниющий изнутри мир. Только вот люди не желают этого понять в порыве перегрызть друг другу глотки…
Женя задумчиво взглянул на покосившиеся двери храма, не вовремя погружаясь в грустные воспоминания.
– Спасибо тебе, – парень кивнул изображению. – Надеюсь, мои ребята там, у тебя на небе, и у них там вечное счастье.
Женя повернулся спиной к церкви и замер, рассматривая никогда не виденный им район. От храма тянулся длинный проспект, уходил за горизонт бесконечной линией, широкий и мрачный. На проезжей части догнивали запорошенные снегом остовы машин, вдоль нее тянулись дома, низкие пятиэтажки с покосившимися стенами. Вдалеке темнел лес, разросшийся из городского парка. Он потихоньку подступал к дороге, завоевывая себе все больше жизненного пространства. Разведчики говорили, что в парк давно уже никто не ходит, а безумцы, сунувшиеся туда, не возвращаются. Да и некому туда ходить. Бункеры города находились на значительном расстоянии от парка, и район, до Катастрофы называвшийся Новые Мытищи, давно не видел людей.
Направо уходила еще одна дорога, через несколько сотен метров она круто поворачивала, а прямо высилось здание общежития, за которым начинались владения военных. С противоположной стороны, за храмом и дальше, чернели высокие дома новых районов, некоторые встретили свой последний день недостроенными. Чудом сохранившийся башенный кран уныло скрипел стрелой на ветру, мрачный и жуткий в серебристом свете луны.
Женя поежился от холода. С каждой минутой все больше хотелось развернуться и бежать прочь. Что он сможет найти на территории части? Что нужно узнать, как это сделать? Вопросы, на которые не было ответов. Была задача – вызволить из рук военных дневник Марины Алексеевой, прежде чем они осознают, какой материал для экспериментов попал к ним в руки. А как ее выполнить, это уже проблемы отряда разведчиков…
«Одного разведчика, – мрачно подумал парень, растирая замерзшие пальцы. – Надо идти. Надо».
Юноше казалось, что морозный зимний воздух давит на плечи бетонной плитой. Непосильная ноша. Невыполнимая задача. Евгений чувствовал себя маленьким ребенком, брошенным взрослыми, и от жалости к себе на глаза наворачивались слезы. «Мамочка, ребята, где же вы? Почему вы не хотите мне помочь?» – билась в голове одинокая, отчаянная мысль. А ей вторил жестокий, суровый голос: «Они все давно мертвы. Ты – один. Один. И никто не поможет тебе. Ты должен идти вперед. Ты должен выполнить задание. Должен! Должен!» В горле застрял тяжелый ком, окоченевшие ноги не слушались. Бежать, бежать назад скорее, под защиту знакомых бело-зеленых стен, под землю, в тепло, к родным лицам, прочь от этого черного безмолвия.
– Нет! – отчаянное безрассудство загнало тяжкие сомнения куда-то глубоко, в те потайные коридоры души, куда не стоило заглядывать лишний раз, чтобы не тревожить себя забытой, приглушенной болью. Парень прислушался, до рези в глазах всматриваясь в темноту проспекта.
Вдалеке послышался хорошо знакомый вой. Стоило поторопиться. Женя еще раз взглянул на полустертую роспись над дверями храма.
– Помоги мне! – чуть слышно прошептал разведчик и быстро зашагал вперед. Под сапогами захрустела асфальтовая крошка, мелькнуло распахнутыми воротами здание пожарной охраны. В день Катастрофы красные пожарные машины в спешке летели по улицам города, там и застыли навсегда в бесконечных пробках. Ангары оставались открытыми двадцать лет, покосившиеся створки вросли в землю, ржавые, с облупившейся алой краской, будто ожидая. Вот только… никогда уже не дождутся.
Погруженный в грустные мысли, Женя неожиданно для себя оказался у стен общежития. Военная часть была даже ближе, чем предполагал парень. За громадой серого здания начинался бетонный забор, под сенью деревьев скрывались постройки. Где-то за ними была неприметная дверь, которая вела в бункер.
«Ну, дошел, и что? Дальше-то что?» – самого себя спрашивал юноша, но не находил ответа, медленно пробираясь вперед. Занятый раздумьями, он слишком поздно заметил часовых. Усталое, измученное страхом и холодом сознание воспринимало окружающий мир медленно, с опозданием на несколько секунд, и они стали роковыми.
Парень сам не понял, как оказался на земле, уткнувшись лицом в снег. Два человека в потертой химзащите цвета хаки подняли его за плечи, завязали глаза. В спину уперлось дуло автомата.
– Вперед! – глухо прозвучала команда.
«Ну что же, часть плана удалась, – как-то слишком безразлично думал Евгений, вслепую шагая по скрипящему снегу. – Только кому оно теперь надо? Кажется, я очень сильно влип…»
Пару раз парень оступился, упал, разбив коленку. Дальше шел медленно, хромая, подгоняемый солдатами.
Наконец, в тишине прозвучал по металлу условный стук, чуть скрипнули хорошо смазанные петли. Пленника вели куда-то вниз, по ступенькам. С каждой минутой становилось теплее.
– Стоять! – приказал конвоир. – К стене!
С разведчика стащили химзащиту, отобрали рюкзак. Оружие потерялось еще там, на поверхности. Да и что теперь жалеть…
Грубые холодные руки сняли с глаз повязку, стащили противогаз. Парень увидел такую знакомую бетонную стену, выкрашенную до половины зеленой краской, а наверху – побелкой. Остро пахло резиной и влажным камнем, к этому примешивался тонкий запах какой-то еды, от которого живот свело голодной судорогой.
Несколько минут парень простоял лицом в стену, широко расставив ноги и подняв скованные руки. В убежище автоконструкторов Женя когда-то видел книгу с картинками про тюрьму. Заключенных так же ставили к стене, а если конвою что-то не нравилось, их били. А для дознания пытали. Воображение услужливо нарисовало сцену допроса. Окровавленное лицо пленника, лампа, направленная прямо в глаза, больные, слезящиеся. «Говори, падла!» – громкий и резкий голос.
Парень вздрогнул, отогнал от себя страшное видение. «Нет. Со мной такого не будет. Это с кем-то другим, не со мной…» – уговаривал он сам себя.
Тело потихоньку обретало чувствительность. В тепле промерзшим до костей ладоням и ступням стало почти невыносимо больно. Женя застонал и не удержался на ногах. Под рукой почувствовал холодный шершавый бетон.
– Встать!
Солдат поднял юношу за воротник рубашки, больно сдавив горло. Непослушные, будто ватные колени подкашивались, не держали.
– Руки поднять! – послышалось из-за спины. Женя замешкался и получил ощутимый удар по ребрам, тихо застонал, принимая покорно-тюремную позу.
На глаза снова легла повязка. Разведчик молчал, прислушиваясь.
– Поймали… На территории части… Шпион… – доносились тихие обрывки фраз.
Наконец, послышался знакомый скрип петель. Часовые вновь вышли на поверхность.
– Вперед! – скомандовал незнакомый голос.
Несколько томительных минут пленника вели с завязанными глазами по бесконечным коридорам, звук шагов отдавался эхом, иногда слышались голоса и смех.
«Ну вот, в бункер ты попал, – сам себе говорил Женя, невольно отсчитывая шаги. – А дальше что? Сейчас как поставят тебя к стенке. Или пытать будут, и что говорить? Провалил ты задание, Коровин. Провалил с самого начала, как в лес этот чертов потащился. Товарищей угробил и сам попался, как последний идиот».
От подобных мыслей становилось горько и жутко. В горле предательски защипало. Руки и ноги болели, плохо слушались. Снова хотелось спать, а еще сильнее – есть.
Наконец послышался стук, из-за приоткрытой двери прозвучало властное «Войдите!». Женю пристегнули наручниками к железному стулу и сняли повязку.
Немолодой человек в военной форме сидел за письменным столом и в упор смотрел на пленника, положив подбородок на скрещенные пальцы. Его лицо, гладко выбритое, бесстрастное, было начисто лишено эмоций, лишь в усталых серых глазах на мгновение промелькнуло нечто похожее на любопытство.
– Ну-с, молодой человек, давайте знакомиться. Андрей Сергеевич Рябушев, полковник, командир этого бункера. А вы кто такой и зачем явились к нам? – голос военного звучал спокойно. Слишком спокойно, чтобы обманываться на его счет.
Юноша чувствовал, как в желудке липким червячком заворочался страх. «Что говорить, что делать?» – в панике билась в голове мысль.
– Меня зовут Евгений. Я – торговец, шел из бункера теплоцентрали на ярмарку и заблудился, – не подумав, ляпнул парень.
Полковник недобро усмехнулся, в упор глядя на него. У Жени внутри похолодело. Он уже понял, что промахнулся.
– Молодой человек, врать очень и очень нехорошо. А мне – так вообще не стоит. Я повторю свой вопрос: кто вы такой и зачем явились к нам? – в голосе Рябушева послышалась сталь.
– Меня зовут Евгений… – выговорил парень. Его мутило, перед глазами плясали черные мушки.
«Что делать? Что делать? Что делать?!» – к горлу подкатывала истерика.
В тишине потянулись томительные минуты, слышно было только тиканье часов.
– Я жду ответа, – напомнил полковник.
– На ярмарку… Заблудился… – разведчик решил упорствовать до конца.
– Ложь! Я догадываюсь, что ты шпион, мне больше интересно, чей. Кто в нашем поганом болотце обнаглел настолько, чтобы шпионить за нами? Хотя, дай угадаю, – Андрей Сергеевич легко перешел с пленником на «ты». – Такого юнца мог прислать только старый дурак Коровин. Так ты – от автоконструкторов? И я даже догадываюсь, чего тебе здесь нужно.
– Нет! – слишком поспешно выговорил Женя и снова ошибся.
– Значит, от них. Цель разведки? Хотя, постой, дай угадаю. Вы, кажется, хватились дневника. И, думаю, Егор уже успел наказать виноватых. Тот мальчишка, которого обвинили в краже дневника, он был твоим другом? И, думается мне, ваш бестолковый начальник отправил тебя, чтобы у нас не возникло подозрений. Жалкий парнишка сойдет за торговца, да? Не очень ты похож на разведчика. Но я могу ошибаться. Поправь меня.
– Откуда вы… – в ужасе спросил Женя. Губы не слушались, сердце, казалось, готово было выскочить из груди.
– Я тебе сразу сказал, мне лучше не врать. Зачем ты сюда явился, мне уже ясно. Но кто ты такой?
Парень молчал, кусал губы.
– Упорствуешь? – мрачно поинтересовался начальник бункера. – А вот это зря, не люблю упрямых. Ну что же, мне как раз нужен доброволец-смертник. На ловца, как говорится, и зверь бежит. Думаю, через пару дней ты сам будешь умолять меня выслушать тебя и пристрелить. Сейчас не хочу даже руки марать. Увести!
– Что вы знаете?! – крикнул Женя, пока двое солдат поднимали его со стула.
– Для начала, вопросы здесь задаю я, – ледяным тоном отозвался полковник, кивая кому-то в сторону.
Женю на пару мгновений оглушил удар. В глазах потемнело, а на разбитых губах почувствовался металлический привкус крови.
– Надеюсь, ты понял, как себя нужно вести, – парень вновь услышал бесстрастный голос Рябушева. – До скорой встречи.
Конвоиры завязали ему глаза, и снова эхо шагов заплясало по бесконечным коридорам…

* * *

Декабрь 2033 

Марина вышла из кабинета полковника в сопровождении солдата, прижалась взмокшей спиной к холодной стене. Женщине не хватало воздуха. Рука на перевязи ныла, силы кончились еще в середине непростой беседы с начальником бункера. Несчастной казалось, что ее сейчас раздавит той лавиной страшной правды, которую обрушил на нее Рябушев. Этот разговор еще долго будет сниться ей в страшных снах. Алексеева тяжело дышала, пытаясь дрожащей рукой убрать прядь волос, залепившую глаза, но пальцы не слушались. Решение было принято, карты раскрыты, теперь пути назад не было. Марина судорожно прокручивала в голове услышанное и увиденное, не желая верить.
– Вперед, – приказал конвоир, прерывая ее навязчивые размышления.
– Погоди, – проговорила она, запрокидывая голову. Дышать становилось легче, пелена перед глазами растаяла. «Дороги назад нет. Ты сама решила, что все будет так. Иди и выполняй!» – приказала себе женщина, но в голове отчего-то зазвучал голос ее наставника и командира, Григория Кошкина. Иди и выполняй – был его единственный ответ на слезы и боль молодой тогда еще девчонки. Но сейчас Алексеева была благодарна ему за такое воспитание.
Прошла неделя с той страшной ночи, когда чудовище внутри отступило и сдалось. Два дня женщина лежала без сознания, еще несколько дней тяжело было даже поднять голову от подушки. Бесконечные капельницы и уколы уверенно возвращали больную к жизни. В какой-то момент Марине стало интересно, откуда военные берут лекарства в таких количествах, тогда же к ней впервые зашел Андрей Сергеевич и пообещал серьезный разговор, когда ей станет легче. Мысли стали более связными, женщина быстро шла на поправку.
Пластохинон обеспечивал ускоренную регенерацию, поэтому рана затягивалась с фантастической скоростью. Через пять дней пленница смогла встать с кровати, через неделю поправилась настолько, что смогла выдержать долгую беседу с начальником бункера. Сейчас ей даже не хотелось вспоминать, о чем они говорили. Слишком тяжело. Слишком больно…
Рябушев распорядился вернуть Марине одежду. Впервые за долгие месяцы женщина вновь надела брюки и рубашку, скрывшие ее неестественную худобу. В лазарете медсестра состригла ей волосы, сбившиеся в колтун, который невозможно было расчесать. Пленница украдкой оглядела себя в большом зеркале, висевшем в кабинете полковника. «С возвращением!» – тихо сказала она самой себе. Из-за стекла на нее смотрела все та же Марина, какой она была до Катастрофы, только пережившая драму в бункере и мутации. Исковерканная несправедливой судьбой, исхудавшая, почти седая, но все же это была она.
Солдат захлопнул за ней дверь камеры.
– Ты вернулась, – прошептал из угла тихий, почти бесплотный голос. Женщину будто окатило ледяной водой. Она знала, что увидит своего товарища по несчастью, но не думала, что он будет таким !
– Женя! О боже, Женя… – Марина присела на пол рядом с парнем, взяла его за руку. Его кисть, тонкая, совсем не мужская, с жуткими фиолетовыми ногтями, бессильно свесилась вниз.
Пленник был бледен до синевы, щеки впали, под глазами залегли черные тени. Скулу украшал пожелтевший синяк, на разбитых губах запеклась корка крови.
– Ты вернулась, – повторил юноша, силясь улыбнуться. Едва успевшая затянуться ранка в уголке рта снова лопнула капелькой крови.
– Тебя били? За что? – горько спросила женщина.
– Я хотел тебя видеть, – разведчик вцепился в ее запястье ледяными пальцами, будто боясь отпускать. – Я хотел знать, что у тебя все хорошо.
– Женька, – Марина прижала парня к себе и баюкала, как младенца, гладила спутанные грязные волосы. – Спасибо тебе.
Юноша доверчиво прижался к ней, едва заметно вздрагивая от успокаивающих прикосновений.
– Не уходи снова, – выговорил он, сжимая ее пальцы.
– Не уйду. Я всегда буду с тобой. Я смогу тебя защитить, не отдам этому миру, не дам тебе погибнуть, – утешающе бормотала Марина, обнимая его за плечи. Она смотрела на пляшущий огонек керосинки, уговаривая не его – себя. В ее душе плескались жгучий стыд и невыносимое отчаянье, но лицо было спокойным и собранным. «Нельзя показывать мальчишке свои чувства. Ради него самого нельзя. Но, черт, как же тяжело!» – мучила сама себя женщина, вела непрекращающийся внутренний монолог, растравливающий старые раны.
Парень застонал, когда она неосторожно коснулась его руки. Этот жалобный звук вернул женщину к действительности. Она опустила глаза – и испугалась. На сгибах локтей несчастного мальчика чернели страшные кровоподтеки.
– Полковник снова брал у тебя кровь? – в ужасе спросила женщина. – Сколько раз?!
– Трижды… Ты потеряла много крови в ту ночь, тебе нужнее, – прошептал Женя, уткнувшись лицом ей в плечо.
– Так нельзя! – вскрикнула Марина. – Так…
Ее прервал звук открывающейся двери. Солдат поставил на пол жестяную миску с едой и снова исчез в коридоре, оставив пленников наедине в тревожном свете лампы.
– Ты должен поесть, – велела женщина, помогая товарищу сесть у стены.
– Я не хочу, – устало отозвался юноша, закрывая глаза. Ему было худо. Голова кружилась, тянуло лечь и не вставать никогда.
– Это не предложение. Это приказ, – жестко проговорила пленница, черпая отвратительного вида месиво. – Открывай рот.
Она кормила парня с ложечки, как маленького, а тот покорно глотал мерзкую баланду, не чувствуя вкуса. В животе разлилось приятное тепло, ледяные руки начали согреваться. Алексеева молчала, погруженная в свои мысли, но Женя не решался нарушить тишину.
– Нам нужно бежать отсюда. Как только представится случай, – наконец, сказала Марина, отставляя пустую миску.
– Бежать? Это невозможно! – непростительно громко воскликнул парень. Женщина укоризненно взглянула на него, приложив палец к губам.
Женя присел у стены. Его лицо перестало казаться синим, в глазах появилась жизнь.
– Это невозможно! – повторил парень уже шепотом.
– Нет ничего невозможного. До двери – один коридор. Всего-то трех часовых нужно обойти, – усмехнулась Марина.
– Даже если мы это сделаем, куда потом? Без оружия, без теплой одежды далеко мы уйдем? – безнадежно возразил пленник.
– Глупости. Одежду найдем, а идти… Я знаю короткий путь в твой бункер. Двадцать лет в этом городе прожила. Со мной можно через лес. Моя рука заживет, ты немного наберешься сил, и мы свалим отсюда.
Парень исподлобья взглянул на нее, устало и мрачно. У него в душе закопошился червячок сомнения. Настойчивый внутренний голос шептал: «Не верь!» Здравый же смысл приказывал использовать свой последний шанс. Какая разница, как умирать, если Рябушев и так прикажет расстрелять? А так появлялась, хоть призрачная и зыбкая, надежда на жизнь.
– О чем ты говорила с полковником? – наконец, решился спросить юноша.
Марина передернулась и отвернулась, уставившись в темноту.
– Лучше тебе не знать. В этом бункере творятся очень нехорошие вещи, – тихо ответила она, не глядя на своего товарища. – И еще… У меня для тебя плохие новости. Бункер автоконструкторов терпит бедствие. У них практически кончились запасы, ферма не работает, в убежище голод. Егор Коровин объявил чрезвычайное положение. Рябушев предложил им помощь в обмен на моего сына. Твой отец отказался – слишком гордый, он рассчитывает на помощь соседей, не доверяет полковнику, и правильно делает. Чем скорее мы окажемся там, тем больше шансов у твоих товарищей.
Женя опустил голову, закрыл глаза. Из-под сомкнутых ресниц потекли слезы. А внутренний голос не умолкал, изматывал: «Не верь ей!»
– Но что мы можем сделать? – тихо спросил парень. – Даже если доберемся туда, что мы можем сделать?
– Мы сможем увести людей в убежище «Метровагонмаш». У них большие помещения, но мало народу. Мы предложим им рабочие руки в обмен на пристанище и еду.
Пленник молчал. «Откуда ей все это знать?! Она не наша, чужая, она не может знать, как лучше!» – кричал внутренний голос, заглушая доводы рассудка.
– Отец никогда не решится на такое. В бункере женщины и дети. Они не вынесут перехода по снегу, – наконец, ответил юноша, поднимая голову.
– У них нет вариантов, Женя. Егор будет вынужден согласиться. А ты его в этом убедишь. Он послушает своего сына. А я помогу добраться. Поверхность мне не страшна, мутанты тоже. Главное – выбраться отсюда.
– Я не знаю, Марина. У меня совсем нет сил, – прошептал парень.
Женщина смотрела ему в глаза, и то, что она видела в них, ей очень не нравилось.
– Ты не веришь мне, – она взяла его за руку.
– Я… Я не знаю.
– О чем ты думаешь? Скажи.
– Неважно…
– Женя, – тихо сказала Марина. – Ты помог мне вернуться. Ты был рядом, когда я валялась в бреду, не понимала, кто я такая. Теперь моя очередь вернуть долг. Верь мне. Пожалуйста, верь.
На разведчика навалилось безразличие. Ему стало все равно, что будет дальше. И даже мысль о том, что полковник расстреляет его, больше не казалась такой страшной. «Если после смерти будет покой, то я уже хочу умереть», – подумал юноша, закрывая глаза.
– Ты сможешь, – твердо сказала женщина, сжав его руку. – Ты должен.
– Не смогу, – безнадежно выговорил Женя. – Я не хочу.
– Ты хочешь сдохнуть здесь? – вдруг разозлилась Марина. Она вскочила и нетерпеливо зашагала по камере. – Ты ради этого пережил столько? Чтобы полковник поставил тебя к стенке? Не смей так думать! Мы сможем. Смогли многое до этого – и с этим справимся.
– Прости меня…
– Спи. Набирайся сил. Я верю в тебя, друг, – уже куда мягче сказала Алексеева, будто устыдившись своего гнева.
А пленник видел в ее глазах беду, и голосок в голове шипел: «Не верь. Не верь…»

* * *

Женя проснулся оттого, что Марина трясла его за плечо. Юноша рывком сел, прогоняя остатки сна, заморгал от яркого света фонарика, направленного ему в лицо.
– Подъем. Нас ждут великие дела, – как-то слишком весело и бодро сказала Алексеева. Она была сосредоточенно-собранной, деловой и неестественно спокойной для человека, замыслившего побег.
Дверь в камеру была открыта, на пороге вниз лицом лежал часовой.
– Что это? – парню вдруг стало жутко. Все было неправильно, не так!
– Быстрее, времени нет, – жестко приказала женщина, рывком поднимая товарища на ноги.
Она схватила его за руку и потащила за собой, как безвольную куклу. Женя шлепал босыми ногами по бетонному полу, едва успевая за своей спасительницей.
– Бегом, бегом, – шептала Марина, деловито подталкивая спутника вперед.
Солдат у дверей лежал, раздетый до белья, также лицом вниз. Марина подхватила с пола какую-то сумку, раскрутила вентиль на двери. Она действовала слишком уверенно, но Жене не хотелось знать, как ей это удавалось.
– Скорее, они живы и скоро очухаются, – поторопила женщина.
Парень затравленно озирался по сторонам, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Он хотел что-то сказать, но не смог, горло перехватило спазмом от страха и удивления.
– Не тормози! – рявкнула на него Марина, потянула за руку, вытолкала в коридор.
Замелькали ступени, в лицо ударил холод. Сзади хлопнула тяжелая створка, Марина догнала пленника в середине коридора. У нее на плече покачивались два автомата, в руках была брезентовая сумка. Запыхавшаяся Алексеева нервно одернула куртку и заторопилась вперед.
– Сейчас – бегом до серого высокого здания. Не задерживайся, – приказала женщина через плечо, не оборачиваясь.
Выбежали на улицу. Босые ступни обожгло льдом, пальцы мгновенно онемели. Ветер бросал в лицо хлопья снега, ядовитого, радиоактивного снега.
– Быстрее! – крикнула Марина, за руку потянув потерявшего способность сопротивляться и соображать разведчика.
Было темно, небо затянулось тяжелыми облаками. Мысли замерзали, двигались неохотно и медленно. Из одежды на юноше были только тонкая футболка и вытертые до дыр джинсы, этот скромный наряд не спасал от холода. В ноги впивались тысячи иголок, тело, казалось, существовало отдельно от разума.
Марина тянула его за руку, и парень повиновался – безразлично, отупело. Споткнулся, упал, разодрал об лед колени, оставив кровавый след в свежем снегу.
– Ну же! Еще немного! Еще пару минут! – уговаривала его женщина, пытаясь поднять. – Вставай! Я прошу тебя, вставай!
Голова казалась тяжелой, неподъемной. Мрачные силуэты расплывались перед глазами, менялись местами в серой дымке, теряли контуры, черная стынь завывала ветром на сотни ладов, пугала, лишала воли. Но усталость пересилила страх, пересилила желание жить.
– Женя, вставай! – отчаянный крик слышался как сквозь вату, глухой и очень далекий.
Чернота неумолимо надвигалась и, наконец, поглотила мир.
– Давай же, – женщина растирала его щеки. Ее ладони были мокрыми от снега и холодными, как лед.
Евгений с трудом открыл глаза.
– Мы в бывшем общежитии военных, – предупредила его вопрос Марина. – Одевайся – и вперед.
Парень приподнялся на локтях, с трудом сел и молча начал натягивать военную форму. В голове бродили сотни вопросов, не желающих оформляться в слова, и, как всегда, ответов не существовало. Жене казалось, что с ним играют в игру, правил которой он не знает, и это напрягало, сводило с ума.
– Ты отобрала это у часового, – наконец, сказал он, застегивая куртку.
– Даже если и так, какая разница? Готов? Химзащита в сумке. Надевай, я сейчас вернусь, – Алексеева была невозмутима и спокойна настолько, что парень с трудом пересилил желание схватить ее за шею и вытрясти из интриганки правду, какой бы она ни была.
«Она меня спасла. Я должен быть благодарен. Мы сбежали от полковника, куда уж лучше?» – сам себя уговаривал юноша, натягивая прорезиненный костюм и противогаз. Но тревога кусала, ранила, не давала покоя. Что-то не так. Все не так! Так не бывает. Так не должно быть. Слишком уж все хорошо сложилось. Жди беды…
Женщина исчезла за дверью, но через пару минут появилась на пороге.
– Погони пока нет, все чисто. Идем.
Женя встал, но тотчас пошатнулся и сел обратно. Слабость придавила его к земле, сопротивляться ей, казалось, было невозможно.
– Не могу… – выговорил он.
– Можешь, – тон Марины не предвещал ничего хорошего. Ее прищуренные глаза сверкнули устало и недобро. Евгению на мгновение показалось, что из омута показного спокойствия и безразличия вынырнула та, другая, настоящая Марина, пугающая и чужая.
– Нет! У меня нет сил! – наконец, выговорил парень, безрезультатно пытаясь подняться.
– Ты мужик или тряпка?! – взорвалась женщина. – Нет – так и оставайся тут, замерзай! Сил у него нет, мямля! Встал и пошел! Вставай! Сейчас же!
Голос эхом отозвался от стен и внезапно придал парню стойкости. Женя выдержал ее взгляд, не отводя глаз, и страх отступил, изгнанный мрачной решимостью. «Помирать – так с музыкой. Хуже уже не будет!» – вдруг решил пленник и успокоился.
– Идем, – сквозь зубы прошипел он.
Марина протянула ему автомат.
– Не обижайся на меня. Нам нужно вернуться в твой бункер, – уже мягче сказала она.
– Я сейчас даже не буду тебя спрашивать, как тебе удалось нас вытащить, – улыбнулся разведчик.
– И не спрашивай, – подмигнула женщина, направляясь к выходу.
Она на мгновение задержалась у разбитых стеклянных дверей общежития, обернулась назад, взглянула с грустью.
– Я не позволю тебе умереть. Но не проси меня о большем, – непонятно сказала она и быстро пошла вперед.
Женя поплелся за ней, не решившись переспросить. С трудом выдворенный страх вернулся и тугим комком застрял где-то внутри – казалось, навсегда.
На улице завывал ветер. Женя натянул капюшон защитного плаща, оглянулся на Марину.
Она стояла, подняв лицо к небу, и улыбалась снегу.
– Так же нельзя, – глухо выговорил парень сквозь фильтры противогаза. – Так нельзя.
– Мне – можно, – в голосе Марины послышалась печаль.
Женщина застегнула тонкую куртку, закинула автомат за спину и зашагала по снегу. Женя поспешил за ней, однако оружие держал наготове.
От общежития направились по дороге, ведущей в противоположную сторону от храма. На картах разведчиков этот путь был обозначен как небезопасный, раньше там часто пропадали люди, потому этот квартал старались обходить стороной. Высотные дома некогда радовали взгляд цветными панелями, но сейчас это облупившееся великолепие нагоняло жуть. Тянувшиеся вдоль дороги гаражи скалились беззубыми пастями ворот, ветер ухал в их темных недрах, свистел на разные лады, бросался снегом.
Парень остановился, на несколько шагов отстал от Марины, оглядываясь по сторонам. Женщина замедлила шаг, повернулась к нему раздраженно и нервно.
– Что? – довольно резко спросила она.
– Это опасный путь. Лучше идти через станцию, – неуверенно пробормотал разведчик. Автомат в его дрожащих руках ходил ходуном.
– Ты мне веришь?
Жене показалось, что последние несколько дней этот вопрос звучал слишком уж часто. Однако выбирать не приходилось.
– Я тебе верю.
– Тогда я веду – а ты молчишь и идешь за мной. Ясно?
Марина дернула плечами и пошла вперед, не оборачиваясь. Женя поторопился за ней. Ему было страшно верить ей, но еще страшнее – остаться одному среди мертвого заснеженного города.
Метель усиливалась. Скоро пошел настолько густой снег, что на расстоянии вытянутой руки ничего не было видно. Парень поравнялся с Мариной, боясь потерять ее силуэт в этой бесконечной круговерти. Ему хотелось схватить ее за руку и не отпускать. «Мне страшно! Спаси меня!» – едва не закричал юноша. Но устыдился своей слабости, одернул сам себя. «Это ты должен был ее спасать. Ты – мужчина, а тебя за ручку вытаскивает из беды слабая женщина. Тряпка, тряпка, тряпка!» – ругался внутренний голос с интонациями отца.
Они шли по проезжей части, огибая машины, медленно превращавшиеся в сугробы. На обочинах в зыбком мареве угадывались силуэты домов.
Вдруг сзади раздался странный, чужой для погибшего мира звук, разорвавший ледяную мглу неприлично громко. Автомобильный клаксон. Женя вздрогнул, не понимая, что происходит, Марина же как будто совершенно не удивилась. Более того, парню показалось, что его спутница вздохнула с облегчением. Показалось. Мокрое от снега лицо женщины было сосредоточенным и тревожным. Она схватила парня за руку и потащила за собой куда-то в сторону.
Под ногами захрустел битый кирпич, мелькнул наполовину разломанный забор, впереди показались два здания, соединенные галереей. Беглецы обогнули одно из них, вбежали внутрь и только тогда остановились.
Женя с удивлением оглядывал чудом сохранившийся интерьер. Наверх уходила широкая лестница, над ней большими буквами было написано «Здравствуй, школа!». По обеим сторонам от нее сохранились деревянные щиты с надписью «Расписание» и металлические вешалки с крючками – школьная раздевалка. Налево уходил коридор, темнели дверные проемы – бывшие кабинеты. Кое-где сохранились и таблички. «Кабинет истории» – гласила одна из них. С правой стороны был большой холл, сквозь разбитые окна туда нанесло снега.
Марина стояла перед лестницей. Ее плечи предательски вздрагивали, казалось, его спасительница растеряла весь боевой дух, сгорбилась и даже стала меньше ростом. Женя подошел, коснулся ее руки. Женщина обернулась. Ее лицо было залито слезами.
– Это моя школа. Я училась здесь, когда была маленькой. Одиннадцать лет в этих стенах, – прошептала она, задыхаясь от рыданий. Страдальчески улыбнулась. – Я не думала, что смогу когда-то сюда вернуться.
Парень смотрел на нее, обескураженный, удивленный.
– Ты плачешь?
Ему казалось, такого не могло быть. Несгибаемая, пережившая все на свете, утешавшая, вытащившая его из страшного плена женщина не могла плакать. Неправильно, не так… Жене вдруг стало невыносимо стыдно. Он обнял ее, гладил по спине, успокаивая.
– Прости меня. Я не верил тебе. Сейчас верю.
Простое, человеческое проявление чувств рассеяло его страхи. Нет, он ошибался на ее счет. Она не может предать. Она спасла его.
Женщина пристально посмотрела ему в глаза. Отвела взгляд.
– Не верь никому в этом мире, – тихо сказала она, отирая рукой соленые капли со щек. Ее губы вновь сомкнулись в суровую линию, а лицо приняло прежнее невозмутимое выражение. Казалось, Алексеева устыдилась внезапного проявления слабости.
Марина поднялась по лестнице, парень поторопился за ней.
– Здесь когда-то был кабинет директора, тут – кабинеты труда, а впереди – актовый зал и столовая, – буднично сказала она, будто за окнами светило солнце, и не произошло страшной, последней для человечества войны.
Женя удивился ее самообладанию. Его спасительница успокоилась мгновенно, будто и не было ничего. В ее голосе не слышалось ни страха, ни сожаления. Только спокойствие и решимость, такие же холодные, как пурга за стенами их пристанища.
Вошли в большой зал. Женщина потянула спутника за руку, завела на небольшую сцену и застыла, напряженно вглядываясь в снежную темноту за окнами. Парню показалось, что среди метели мелькнул луч мощного фонаря, описал круг и снова исчез. Наверное, почудилось. Юноша тревожно взглянул на свою спутницу, но ее лицо не выражало ничего. Точно, показалось. «Или нет?» – шепнул изнутри вредный голосок.
– Почему мы здесь? – наконец спросил Женя, когда Марина повернулась к нему.
– Ты же слышал гудок на улице. У военных есть машина, она на ходу, думаю, они отправились на наши поиски. Переждем здесь, а потом сменим маршрут и пойдем дальше.
– Ты знаешь то, чего не знаю я.
– Это к лучшему. Меньше знаешь – меньше у тебя проблем, – грустно усмехнулась женщина. – Хочешь, покажу тебе школу?
– Это не опасно? Откуда ты знаешь, что здесь никто не водится? – инстинкт, выработанный за десятки вылазок, взял верх над любопытством. Все же не в первый раз парень оказался на поверхности, а главное правило разведчика гласило: «Не суйся в незнакомое место без надобности!»
– Я тебя прошу, не задавай мне вопросов, откуда я знаю. Моя задача – довести тебя до дома. Если я что-то предлагаю, значит, уверена в том, что твоей жизни ничто не угрожает.
Женя смотрел неодобрительно, хмуро.
– Ты не жила здесь после Катастрофы. А я водил отряды не один год, – довольно резко сказал он. Парня начинала раздражать ее самоуверенность. «Я не наивный юнец, в конце концов! И отец не зря доверял мне командовать вылазками!» – сам себя убеждал юноша, безнадежно чувствуя, что он не прав.
– Глупый, – улыбнулась Марина. – В этих местах ты тоже никогда не был. Но я в этом городе жила двадцать лет, знаю кое-какие нюансы, уж не спрашивай, откуда.
«Твой отряд погиб в лесу. Ты провалил задание. Ты рыдал, как мальчишка, когда полковник оставил тебя наедине с чудовищем. Тебя спасает баба. Тебе страшно. Тряпка, тряпка, тряпка!» – горько стучал в голове голос отца.
– Я очень хочу тебе верить, – вслух проговорил Евгений.
Женщина смотрела в глаза юноши за мутным плексигласом противогаза – огромные, перепуганные.
– Полковник сломал тебя, – прошептала она. – Ты больше не командир разведгруппы. Ты просто испуганный мальчик.
Женя отшатнулся, будто она ударила его, но промолчал.
– Об этом я и говорю. Даже не решился возразить мне. Ты сломлен, дружочек. Как изломан и весь этот мир. Ты сейчас больше всего на свете боишься, что я уйду и оставлю тебя одного здесь, поэтому молча соглашаешься со мной, хотя я вижу, что тебе больно слушать и вспоминать. Полтора месяца страха и унижений – и от прежнего человека не осталось ничего. Это не упрек, не думай. Я когда-то была такой же, как полковник. Командиром бункера. Заставляла слушаться себя, за попытки бунта карала смертью. Видела людей, что держались дольше тебя, видела тех, кто ломался сразу. А ты лучше многих. Не предатель, не сволочь. Я прошу тебя, не сомневайся во мне, пока не доберемся до убежища. Впереди лес, там нужно быть осторожнее. Ты не веришь мне, я знаю. Прощения просить не буду – ты даже не догадываешься, что  мне показал в бункере Рябушев. Знал бы – простил бы меня. А пока что нам пора идти.
В голосе Марины звучало отчаянье. Женщина отвернулась и пошла вперед.
– Когда-нибудь ты тоже предашь меня, – бросил ей в спину парень. – Но пока я верю тебе.
Она обернулась, с горечью посмотрела на него.
– Если бы ты знал, сколько народу я когда-то предала и погубила. Таких же юных и глупых. Тех, кто верил мне, – тихо ответила женщина. – Тебе просто некуда деваться. Ты напуган, тебе больно и страшно. И мне жаль тебя. Я не хочу, чтобы тебе было плохо. Только…
Она замолчала и поспешила к выходу из школы.
– Только вот все равно ничего хорошего мне не светит, – мрачно заключил Женя, спускаясь по выщербленным ступеням.
– Заболтались, Евгений. Времени нет. Сейчас внимательнее, автомат держи наизготовку. За мной! – лицо Марины утратило печальную мягкость и вновь стало собранным и строгим.
Парень шел, утопая в свежих сугробах по колено, тревожно оглядываясь вокруг, поминутно отряхивал свободной рукой снег, залеплявший окуляры. Темная снежная мгла жила своей жизнью, где-то вдалеке завывали собаки, похрустывали ветви деревьев. То ли прячется кто-то, то ли просто ветер… Воспаленные после бессонных ночей глаза слезились, хотелось снять противогаз и вытереть лицо. Было холодно, руки под тонкой резиной перчаток коченели. Следы ударов на теле противно ныли, отвлекали. Не было сил, голова кружилась от усталости и волнения, ноги казались чугунными, каждый шаг становился маленьким подвигом.
Его спутница шла впереди, торопливо и сосредоточенно, ее светлые волосы были запорошены снегом, куртка намокла и была похожа на мешок. Марина останавливалась каждые несколько минут, приглядывалась и прислушивалась к этой живой и враждебной темноте.
Вышли на широкий проспект. Направо убегала полуразрушенная эстакада, внизу темнели остовы поездов. Отсюда отлично было видно лес, черный и жуткий, за ним укоризненным кривым пальцем пронзала небо башня бизнес-центра, та самая, которая была ориентиром для его группы разведчиков.
Сворачивать не стали, шли прямо, мимо разрушенных домов. Мелькнуло сквозь метель здание еще одной школы и снова скрылось в зыбком мареве. Впереди показались железнодорожные пути, а за ними начиналась чаща. Отсюда до бункера автоконструкторов – десять минут пешком по прямой.
«Неужели через лес?» – спрашивал сам себя Женя, и ответ ему очень не нравился.
– Нет, через лес мы не пойдем, – ответила на невысказанный вопрос Марина. – Точнее, пойдем, но не здесь.
Парня пугала ее манера договаривать за него то, что он боялся сказать вслух. Казалось, Алексеева знала все. Конечно же, это совпадение, но…
«Слишком много этих «но». Слишком много для меня одного. Почему именно я? Где я успел в своей жизни так нагрешить, что расплачиваюсь такой ценой?» – тоскливо подумал юноша, стараясь не отставать.
Марина поспешила в здание, когда-то бывшее колледжем, прошла по длинному коридору и остановилась в одном из классов. Сквозь окно было хорошо видно деревья, вплотную подступившие к путям.
– Мы с тобой свернем в сторону лестеха и пройдем там, – сказала женщина, пристально вглядываясь в сплетение черных ветвей.
В мирное время этот небольшой лесок, уютно устроившийся между двумя железнодорожными ветками, был излюбленным местом отдыха мытищинцев. Когда-то там находился институт леса, студенты веселой гурьбой шли через посадки до станции «Строитель», оттуда ходили поезда на Москву.
Теперь деревья захватили всю территорию больницы и института, перешагнули через железную дорогу и шоссе, и в здравом уме сюда лучше было не соваться.
Парень бессильно привалился к стене. Ему вдруг стало все равно, что будет дальше. Только бы немного отдохнуть.
– Иди сюда, – приказала Марина. Ее лицо утратило бесстрастное и спокойное выражение, в глазах плескался страх. «Ну, хоть что-то ты не знаешь!» – отчего-то злорадно подумал парень. Он с трудом поднялся и подошел к ней, заранее не желая знать, что она увидела в снежном мареве.
– Смотри левее, где бетонная будка, видишь?
Сквозь пелену метели были отчетливо заметны зеленоватые отблески, в которых плясали зыбкие тени.
– Боже… – выговорил Женя. Его затошнило от ужаса, в памяти всплывали жуткие образы товарищей, в припадке безумия расстрелявших друг друга.
Женщина пристально посмотрела на него. Лицо юноши было совершенно белым.
– Теперь – внимательно. Если я командую «Бегом!», это значит – бегом, без промедления. Мы сейчас идем прямо, почти вдоль путей, по кромке леса. В лес не суемся. Доходим до станции «Строитель», поворачиваем и через лес проходим очень быстро. Попадаем прямо на территорию конструкторского бюро. Если вдруг со мной что-то случится, то ты бежишь и не останавливаешься. Это ясно? Если вдруг разделимся, расчетное время – около десяти минут. Если я не появляюсь, ты спускаешься в бункер один. Твоя задача – бежать как можно быстрее. Ты меня понял?
– Но, Марина…
– Ты меня понял?! – крикнула женщина.
– Есть! – по-военному ответил парень.
– Я понимаю, что тебе тяжело. Вижу, что ты задыхаешься на ходу. Ты устал, фильтр противогаза почти забит, сменного нет. Если все пойдет по плану, через полчаса ты будешь дома. Все будет хорошо. Ну, вперед.
Беглецы осторожно выбрались из здания колледжа сквозь пролом в стене и пошли вперед. Алексеева казалась спокойной, но ее выдавала окаменевшая, напряженная спина. Женя старался не дышать, до звона в ушах вслушиваясь в вой ветра. Ноги увязали в снегу, идти было тяжело, каждый шаг – усилие, каждый вздох – мучение.
Шли по самой границе чащи, пристально вглядываясь в зеленовато мерцающую снежную темноту. Лес жил своей особой жизнью, шуршал, вздыхал, скрипел на ветру.
Марина торопилась. Ей и самой хотелось поскорее покинуть это мрачное место. Вдруг она остановилась так резко, что Женя не успел среагировать и налетел на нее, едва не сбив с ног.
– Твою же мать… – выговорила женщина, глядя перед собой. Она казалась совершенно растерянной. Все пошло не так, не по плану, расчет не оправдался.
Раньше здесь были старые пятиэтажки, громада Дома культуры, отвратительно серое здание психдиспансера. Сейчас здесь не было ничего. Женщина стояла на краю котлована, заполненного булькающей жижей с омерзительным запахом. Болото простиралось и дальше, на территории бывшего завода «Мосстройпластмасс», до самых жилых домов. Припорошенное снегом, живое, оно казалось бесконечным. К нему вплотную подступал лес. Путь вперед был отрезан.
Марина материлась вполголоса, отыскивая под снегом обломок кирпича. Жижа хищно булькнула и проглотила камень. Не было даже речи о том, чтобы пробраться здесь.
Женя сделал полшага вперед, вглядываясь в гипнотически покачивающуюся поверхность. Замер почти на краю. В черных маслянистых переливах было что-то завораживающее, манящее. Рассудок помутился, скованный неведомой силой. Хотелось смотреть, смотреть, не отрываясь, ближе, еще ближе. Жижа хищно плеснула вверх, пытаясь во что бы то ни стало дотянуться до парня.
– Назад! – запоздало крикнула Марина, отталкивая его.
Женя упал навзничь и отполз. Алексеева инстинктивно подняла руки, пытаясь заслониться. Липкая лапа бурой грязи коснулась незащищенной кожи на ее ладонях.
Женщина вскрикнула и отпрянула. Замерла, отупело глядя, как на руках вздуваются волдыри. Наконец, очнулась и зашипела от боли, опуская руки в снег.
Женя сел рядом с ней, в его глазах была паника. Марина вытащила ладони из сугроба, критически осмотрела, кусая губы. Застонала, пытаясь пошевелить пальцами. Парень в ужасе смотрел, как кожа на ее ладонях сморщивается и слезает кусками, и горячая плоть дымится паром на морозе. Ему было жутко даже подумать о том, что сейчас чувствует его спутница, по позвоночнику забегали мурашки.
– Что это? – наконец, выговорил он. Губы не слушались.
– Это смерть. Долгая и мучительная, – проговорила Марина, снова опуская руки в снег. – У нас вынужденный привал. Очень больно.
Ее щеки побелели, на виске билась жилка. Женщина стиснула зубы, пытаясь сдержать мучительный стон, но не сумела.
– Это все из-за меня… – убито прошептал Женя. – Ты меня спасла.
– Это уже неважно. У нас сейчас другие проблемы. Путь отрезан. Нам остается идти только через лес. Если пойдем кругом, не отстреляемся от собак. Да и для тебя это слишком долго, – женщина закусила губу и поморщилась.
– Что это? – парень со страхом косился в сторону болота, над которым плескались фонтанчики черной грязи. Почти физически ощущались волны ненависти и злобы, исходившие оттуда. Оно было живое. Однозначно живое и страшное.
– Это мосстройпластмассовцы нахимичили. До Катастрофы тут постоянно воняло какой-то ядовитой гадостью, неудивительно, что в нашем спятившем мире появилась такая дрянь. Я не знаю, что это, но то, что оно хищное и очень опасное, нам теперь известно. А еще, кажется мне, оно довольно разумное. Надо валить отсюда. Я не знала, что будет так. Еще пару минут, и мы пойдем. У нас поменялись планы. Автомат теперь не удержу. Надеюсь лишь, что сможем проскочить.
Женя торопливо расстегнул химзащиту, разорвал нижнюю рубашку.
– Руку, – скомандовал он.
Марина устало смотрела, как он перевязывает ей ладони, всхлипывала от боли, когда грубая ткань касалась ожогов.
– Идти можешь? – парень осторожно поднял ее на ноги, придерживая за локоть.
– Я в порядке, – женщина попыталась улыбнуться.
Женя теперь шел впереди, вслушиваясь и вглядываясь в сплетение ветвей. Ему было до одури страшно. Ноги казались ватными, каждый шаг усиливал зреющий в груди ужас. Юноше казалось, еще немного – и он сойдет с ума от напряжения.
Вошли под кроны деревьев. На несколько мгновений остановились, осматриваясь. Марина отстала на пару шагов, кое-как стащила с плеча автомат непослушными пальцами. Женя услышал приглушенный стон и почувствовал себя ответственным за жизнь своей спутницы. Жалкий, полный боли звук придал сил. «Я ее должник. Она спасла мне жизнь дважды. Нельзя ее подвести. Шаг. Еще шаг. Еще шаг!» – мысленно подбадривал себя парень. Еще немного. Осталось минут десять. И дом…
Они бежали под деревьями, оскальзываясь на запорошенных снегом корнях, ветки хлестали по лицу, цепкие лапы кустов хватали за руки, не желая отпускать свою добычу. В чаще было темно и тихо, снег мягко ложился на землю, ветер не мог проникнуть сюда сквозь ветви. Эта тишина нарушалась хрустом ветвей, тяжелым дыханием и торопливыми шагами беглецов.
Краем глаза Женя заметил уже знакомую тень. Сердце подскочило куда-то в горло и рухнуло вниз, забилось пульсирующим страхом внизу живота. Парень перешел на шаг и, наконец, остановился, слепо водя дулом автомата по стволам деревьев. Его взгляд был совершенно безумным.
– Ты видела?! Видела?! – в панике шептал он, обращаясь к Марине.
Женщина стояла в шаге от него, пытаясь удержать оружие в искалеченных руках.
– Я видела. Бежим, – также шепотом ответила она.
Парень обернулся вперед. Тень метнулась к нему, и мир исчез.

Глава 5
Пожар

Женя очнулся, облизал сухие губы, не открывая глаз.
– Живой, – выдохнул знакомый голос.
– Кто здесь?! – парень резко вскочил, но пошатнулся и едва не упал. В голове гулко стучала кровь, мир казался размытым настолько, что не было видно ничего на пару метров вперед.
Марина поймала его под локоть и скривилась от боли.
– Скорее! – шепнула она, потянув его за собой.
Они бежали, как в последний раз в жизни. Евгений, плохо осознававший действительность, хватался за руку женщины, как за свою последнюю надежду. Он не видел, куда его ведут, не ощущал своего тела, оно казалось чужим и странным. Пару раз он оступался и падал, но Марина поднимала его и вновь тянула за собой.
Наконец впереди показался знакомый бетонный забор. Женщина влетела в одно из зданий, бывших когда-то конструкторским бюро, и остановилась. Женя рухнул на колени, пытаясь отдышаться. В голове начало проясняться, зрение сфокусировалось.
Его спутница сидела у стены, стиснув зубы, бледная, усталая. У нее на лбу, несмотря на холод, выступили крупные капли пота, мокрые волосы липли к щекам.
– Марина, – позвал парень.
– Тебе лучше? – тихо спросила женщина.
– Что произошло? Где противогаз, где наши автоматы?
– Ты ничего не помнишь? Когда тень коснулась тебя, ты стащил с себя противогаз, начал смеяться, как безумный, попытался выстрелить в воздух, кричал что-то странное не своим голосом. Я не помню, как я тебя оттуда вытащила, ты сопротивлялся. А потом упал на землю и потерял сознание.
– Твои руки… – прошептал парень, глядя на окровавленные повязки.
– Ерунда, – прошептала Марина, закрывая глаза. – Я догадываюсь, что это за тени. Но нужно проверить. Очень похоже на споры грибов. Вызывают что-то типа галлюцинаций. Твое состояние похоже на наркотическую передозировку. Видел бы ты себя. Глаза огромные, волосы дыбом.
Она усмехнулась, но ее попытки ободрить товарища были жалкими, неутешительными.
– Нам надо спуститься в бункер. У нас получилось, мы дома, – Женя тоже улыбался, но у него получалось еще хуже, чем у его спутницы.
Парень помог Марине подняться.
– Я забыл условный стук, – вдруг сказал он, останавливаясь перед тяжелой внешней гермодверью убежища, и глупо хихикнул. Истерика подступала к горлу, сдавливала его холодными пальцами, хотелось рыдать и смеяться одновременно, выпустить наружу безумное напряжение и ужас последних часов.
Женщина подошла к двери и трижды повторила сигнал SOS, морщась от боли. Потянулись томительные минуты ожидания, за дверью долго думали, открывать ли незваным гостям. Наконец створка приоткрылась, показалось дуло автомата, выглянул бледный, изможденный часовой. Он в упор смотрел на Женю, с трудом узнавая, но когда узнал, его лицо озарилось искренней улыбкой.
– Жека? – недоверчиво спросил он. – Ты?
Дверь распахнулась, и беглецы вошли внутрь.
– Я глазам не верю. Егор считает тебя мертвым. Вот счастья-то будет! – радовался охранник.
– Борька, – с трудом выговорил Женя, силясь улыбнуться. Силы его покинули, и он осторожно сполз на пол.
– Откуда ты вернулся, кто это с тобой? – сыпал вопросами его товарищ, но юноша уже не мог отвечать.
– Оставь его, пожалуйста. Мы все тебе расскажем, – мягко попросила Марина, стягивая с себя насквозь мокрую куртку.
Часовой торопливо закивал, помогая Жене расстегнуть защитный костюм.
Спустя полчаса Коровин-младший и Алексеева вышли из камеры дезактивации в коридор. Вымытые, в старенькой, но чистой одежде, усталые до невменяемости.
Их уже встречали Егор Михайлович и старший разведчик Николай, за их спинами стояла Светлана.
– Я не верил, что ты вернешься, – прошептал Коровин-старший, заключая сына в объятия.
Женя уткнулся лицом в плечо отца и плакал. Накопившиеся эмоции, разрывавшие грудь, нашли себе выход, пролились бесконечным потоком.
– Ну-ну, ты же мужчина! Прекрати реветь! – строго приказал Егор, отстраняя сына от себя. Юноша хотел ответить, но не сумел, задыхаясь от слез.
Марина шагнула вперед, обняла Женю за плечи. Несчастный дрожал всем телом, всхлипывал, мучительно пытался успокоиться, но не мог.
– Он многое пережил. Ему простительны эти слезы.
– Ты кто такая?
– Меня зовут Марина Алексеева, – представилась женщина.
В коридоре повисла гробовая тишина. Николай поперхнулся, закашлялся. Начальник бункера недоверчиво оглядывал ее с головы до ног.
– Этого не может быть, – наконец, тихо выговорил Коровин.
– Но, тем не менее, это я. Егор Михайлович, у меня к вам очень серьезный разговор. Пожалуйста, поручите вашего сына заботам медика и позвольте мне побеседовать с вами наедине, – спокойно ответила женщина, не смущенная пристальным вниманием собеседников.
– Я с тобой! – Женя вцепился в ее руку.
– Егор Михайлович, пару слов, – улыбнулась Марина, отводя Женю в сторону.
– Марина, побудь со мной, я прошу тебя! – у парня началась истерика. По его лицу градом катились слезы, огромные карие глаза были испуганными и отчаянными.
– Тише, ну что же ты, – мягко утешала его женщина, гладя по плечу. – Ты переволновался, это стресс, тебе нужно пойти поспать. Я никуда от тебя не денусь. Поговорю с твоим отцом и вернусь к тебе, ладно?
Сейчас перед ней стоял перепуганный мальчишка, совсем юный, несчастный, рано узнавший, что такое быть взрослым, а по сути – совсем еще ребенок, не знавший родительской любви и ласки. Марине было жаль его, бесконечно жаль.
– Ты не понимаешь, – проговорил Женя. – Он не рад нам. Совсем не рад. Я теперь всего боюсь. И отца тоже.
Юноша всхлипывал, держа женщину за руку. Марина прижала его к себе, баюкала, утешала.
– Все хорошо, все хорошо, – шептала она.
– Нет. Совсем не хорошо, – Женя посмотрел ей в глаза, пошатнулся и потерял сознание. Алексеева с трудом удержала его.
– Медика, скорее! – крикнула Марина.
Парня унесли подоспевшие ребята, следом за ними заторопились Николай и Светлана. Егор Михайлович остался с женщиной наедине и недовольно смотрел на свою гостью.
– Я отправлял в разведку моего сына. Парня, который не боялся ничего. А ты вернула мне нюню, который хватается за бабскую юбку и рыдает, как детсадовец, – с досадой сказал он.
– Переживите столько, сколько вынес ваш сын, тогда я посмотрю на вас, – зло бросила Алексеева, глядя командиру бункера прямо в глаза.
– Я велю выкинуть тебя вон! – разозлился Коровин, смущенный внезапным отпором.
– Как вам будет угодно. Верните мне сына и подыхайте тут голодной смертью, – женщина говорила почти без эмоций. На нее волнами накатывалась усталость.
– Иди за мной, – приказал Егор.

* * *

Ноябрь 2033 

Женя сидел на полу камеры и смотрел в стену. В голове вертелась сотня мыслей, и ни одной связной. Третьи сутки в камере. Время можно считать по смене часовых и по мискам с жидкой похлебкой, пахнущей затхлой, плохо отфильтрованной водой. Их было всего три. Живот сводило голодом. Обувь отобрали, и босые ноги мерзли на сквозняке.
В углу была узкая дыра в полу, служившая туалетом, оттуда омерзительно несло нечистотами, но теперь уже было все равно. Настоящая тюрьма. В их бункере таких не было, для наказанных был маленький карцер, где стояло ведро, а на полу лежал грязный матрас. Здесь же была даже железная койка. Видимо, конструкторы убежища когда-то задумались о том, что здесь будут заключенные. Сколько здесь этажей? Как живут военные? Пленник не знал. Да и не важно. Хотелось забыться, но сон не шел.
Мысли двигались медленно, неохотно. В камере было тихо, тяжелая дверь не пропускала звуков. Женя считал удары сердца. Один. Два. Три. Что будет дальше? Почему полковник сказал, что ему нужен доброволец-смертник? Что это значит? Липкие лапки страха касались потаенных струн души, внутри все холодело. Какая теперь разница? В тишине собственные мысли казались голосом, далеким и безнадежным. Сердце сбилось с ритма и вновь застучало мерно – раз, два, три…
– На выход! – резкий окрик ударил бичом, заставил вздрогнуть. Углубившись в мысли, парень даже не заметил, как открылась дверь и на пороге показался солдат.
Женя поднялся, покорно позволил надеть на себя наручники и завязать глаза. Его вновь куда-то повели по коридорам. Десять шагов. Двадцать. Пятьдесят. Эхо гулко отдавалось от стен. Было слышно, как лязгнули засовы на двери. Конвоир сдернул с парня повязку.
В коридоре стоял начальник бункера и двое часовых. Полковник, как всегда, был опрятен и сдержан, лицо не выражало практически ничего.
– Знакомься, это твоя новая сокамерница. Кажется, ты очень заинтересован в ее судьбе, как и весь твой бункер. Марина Алексеева, однако, увы, не в самом разумном своем проявлении, – бесстрастно сказал Рябушев.
Парня втолкнули в камеру, и он не смог сдержать крик.
Посередине стоял стол, похожий на операционный, а к нему за руки и за ноги был прикован мутант… Выгнутая колесом спина, спутанная шерсть на загривке, вывернутые в обратные стороны колени. Омерзительный запах тухлых яиц. Но все же когда-то это  было человеком.
Тварь проснулась от резкого звука, заметалась, пытаясь освободиться. Красные глаза с тонкими вертикальными зрачками смотрели с ненавистью и страхом. Монстр закричал – нисходящее глиссандо, сводящее с ума.
По спине предательски забегали мурашки, задрожали колени. Полковник смотрел спокойно, собранно, его происходящее не пугало.
– Ты будешь частью эксперимента. Твоя задача – просто находиться здесь, дать ей привыкнуть к тебе. Нашей гостье нужно постоянное человеческое присутствие, – продолжал он.
– Почему я? – прохрипел парень. Ему показалось, что горло сжали тиски, перестало хватать воздуха, перед глазами запрыгали черные мушки.
– Тебя не жалко, – просто ответил Рябушев. – Если тварь вырвется, она тебя растерзает. Это тоже будет частью нашего исследования. Если такое произойдет.
– Нет… – прошептал Женя. Ноги его не держали, он упал на колени и вздрагивал.
Полковник брезгливо посмотрел на него, кивнул часовым. Пленника подняли на ноги и заставили приблизиться к столу. Дверь захлопнулась, оставляя несчастного наедине с его ужасом и омерзительным монстром.
Мутант пристально смотрел на него затянутыми мутной пленкой глазами. Женя забился в угол, скорчился и уткнулся лицом в колени. Ему казалось, что он до сих пор спит где-то там, на поверхности, и ему снится его предсмертный бред. Такого не бывает. Так не может быть!
– Так не может быть… – чуть слышно выговорил он, не поднимая головы.
Тварь подняла чуткое ухо, прислушалась, принюхалась, задергалась в оковах. И снова закричала.
Сверху – вниз. Сверху – вниз. Тает воля к сопротивлению, в голове путаются бессвязные, полные паники мысли. Сверху – вниз. Нет сил терпеть. Сделать что угодно, лишь бы это прекратилось. Перестань. Пожалуйста, перестань… Разбить голову об стену, лишь бы не слышать. Сверху – вниз. В сознании ширится, зреет черное небытие. Еще несколько секунд страха – и спасительное забвение. Сверху – вниз. Звуки исчезли. Господи, спасибо тебе!

* * *

Декабрь 2033 

Женя с криком проснулся. Всего лишь сон…
Парень лежал на чистых простынях в медпункте. На щеке ощущался приятный холод компресса, тело ныло.
После ночного кошмара сердце колотилось, как сумасшедшее. Женя присел на кровати, пытаясь отдышаться. Сил не было. Тусклая лампочка под потолком светила в слезящиеся, воспаленные глаза. Парень до сих пор слышал в голове тревожное глиссандо сверху вниз. Оно что-то напоминало – очень знакомое и очень страшное. Оно предвещало беду еще до того, как пленник услышал тот крик в камере. Знакомое… Юноша силился вспомнить, ему почему-то это казалось очень важным.
И вдруг его осенила догадка. Ручная сирена. Сверху вниз, сверху вниз, сигнал тревоги. Вот почему крик твари казался таким жутким. Сирена, вестник Катастрофы.
Спать расхотелось. Женя откинул одеяло и уставился на свои ноги, неестественно худые и синюшные. Ступни опухли, растрескались и болели, на бедрах и голенях чернели старые кровоподтеки. Неутешительное зрелище. Парень встал, с трудом натянул брюки, лежавшие на стуле у кровати, накинул рубашку и вышел в коридор, морщась от боли. Было темно и тихо, бункер спал. Из приоткрытой двери кабинета отца виднелась полоска света, слышались приглушенные голоса.
Коровин-младший постучался и вошел. Егор Михайлович, мрачный и злой, сидел за своим столом, напротив него на жестком стуле расположилась Марина, бледная, усталая. Женя увидел, как неловко она держит больные руки, не зная, как их лучше устроить. Кажется, ей до сих пор не оказали помощь.
– Ты чего явился? Отправляйся спать! – жестко приказал командир вместо приветствия.
Евгений отшатнулся, поднял руки, подсознательно ожидая удара, однако не ушел.
– Отец, – начал он.
– Я сказал – иди спать! – оборвал его Коровин-старший.
– Не стоит так, – мягко улыбнулась Алексеева. – Женя, добрый вечер. Я рада тебя видеть.
– Сколько времени прошло? – спросил парень, будто не слыша никого вокруг.
– Сейчас десять вечера. Мы вернулись где-то в шесть утра. Думаю, тебе и правда стоит еще отдохнуть, – ответила Марина.
– Что ты с ним сюсюкаешься? Я тебе не только отец, но и начальство! Спать иди! – взвился Егор.
– За что, папа? – тихо спросил юноша, делая шаг назад. На его лице отразились обида и непонимание.
«За что отец так со мной? Разве я для этого сюда вернулся?» – с жалостью к себе думал Женя, отступая к дверям.
– С тобой мы потом поговорим! – резко оборвал его Егор. – Уходи.
– Мне кажется, на сегодня нужно завершить разговоры, – спокойно остановила его Марина. – Мне необходима медицинская помощь, вы можете ее организовать? И позвольте мне побеседовать с вашим сыном.
– Медик спит, – неприветливо буркнул начальник. – Пусть вот Женя тебе и оказывает помощь, раз вы такими друзьями стали. Где бинты, он знает. Идите отсюда, до утра никаких разговоров.
Женщина коротко кивнула и вышла за дверь.
– Что происходит?! – крикнул парень, оказавшись в коридоре.
– Идем. Помоги мне перевязать руку. И тише, пожалуйста. Люди спят.
Они вошли в медпункт, Марина села на кушетку и закрыла глаза.
– Объясни! – потребовал Женя.
Он устроился рядом и осторожно смазывал ладони женщины мазью.
– Твой отец не поверил мне, – тихо сказала Алексеева. – Он считает тебя предателем, думает, что полковник знает о жизни вашего бункера от тебя, что ты сознался под пытками. Осторожнее!
Парень неосознанно сжал ее руку, Марина вскрикнула.
– Но это не так!
– В бункере голод, твой отец в панике, он сознает, что впереди только смерть. Однако уходить отсюда он не собирается. «Метровагонмаш» обещал оказать гуманитарную помощь. Прости Егора, он нервничает, потерял способность мыслить критически. И… он не ожидал увидеть тебя таким.
– Таким? Сломленным? Жалким?! – Женя пытался говорить спокойно, но срывался в крик. – Мне до сих пор снится та камера! Он даже представить себе не может, что мы пережили там!
– Тише, тише. Все уляжется, все пройдет. Пойми отца, он отправлял в разведку сына, бравого парня, который не боялся мутантов и умел улыбаться. А я вернула ему… – Марина осеклась.
– Ну, продолжай! Ты вернула ему плаксу и тряпку, вот кого! Замученного, хромого, перепуганного мальчишку, лишний рот в умирающий бункер. Еще и сама с ним вместе явилась, – из глаз юноши брызнули непрошенные злые слезы, а в голосе звучало такое отчаянье, что ей стало почти физически больно за него.
– Перестань, – прошептала она. – Время покажет. Сейчас нужно отдохнуть, всем нужно отдохнуть.
Марина уложила парня на больничную койку, укрыла одеялом. Женя отвернулся к стене. Его плечи вздрагивали.
В коридоре мелькнул силуэт, на мгновение в медпункт заглянула женщина.
– Не держи все в себе. Плачь, проклинай этот чертов мир. Я подожду за дверью, пока ты успокоишься, – мягко прошептала боевая подруга, коснувшись на прощание руки юноши.
Алексеева вышла и столкнулась лицом к лицу со Светланой.
– Добро пожаловать, – как старой знакомой, улыбнулась ей та. – Успокоила его?
– Успокоила, – устало пробормотала Марина. – Спать хочу и соображаю плохо.
– Чаю – и в кровать?
– Неплохо. Пошли?
Женщины поспешили по коридору. Женя замер у приоткрытой двери. Ему вдруг показалось, что Марина и Света знакомы куда дольше, чем несколько часов, что беглецы провели в убежище. «Не верь никому в этом мире», – прозвучал в голове тихий голос его спасительницы. Может, лучше было выбрать смерть от руки полковника Рябушева? Эта мысль больно полоснула по сердцу. «Если и она предаст меня, мне незачем будет оставаться в этом мире. Можно будет возвращаться к военным и просить их о расстреле. Так будет проще. И не так страшно», – с горечью подумал юноша.
– Я непременно во всем разберусь, – сам себе пообещал он, возвращаясь в кровать.

* * *

Утро выдалось тревожным и суматошным – принимали делегацию из убежища «Метровагонмаш». Почти все жители бункера автоконструкторов высыпали в коридоры, встречая трех бравых парней, укутанных в химзащиту, тащивших за плечами огромные рюкзаки.
Марина и Женя стояли позади всех, у стены, пока Егор Михайлович рассыпался в благодарностях.
– Как думаешь, это поможет? – спросила Алексеева, скорее из желания поддержать беседу, нежели из любопытства.
– Должно помочь. Я надеюсь, отец успокоится, – пожал плечами парень. Он отчаянно зевал и мечтал снова забиться под одеяло. Сон принес долгожданное облегчение, впервые за полтора месяца Женя выспался без сновидений и чувствовал себя куда лучше.
Марина пристально посмотрела на него, но промолчала.
– Ваша неоценимая помощь спасла сотню жизней, друзья, – слышался под сводами зала зычный голос начальника бункера.
– Мы снова сможем развести кур, через пару лет поголовье достигнет прежних масштабов. Не допустим новой эпидемии, я лично проконтролирую! – вторило ему звонкое сопрано.
– Это наша старшая птичница, Ольга Юрьевна! – представил Егор.
Послышались робкие аплодисменты, и в следующую секунду бункер взорвался овациями.
– Ура соседям! Ура гуманизму и взаимопомощи! – кричали со всех сторон.
Гостей усадили за стол, женщины торопливо накрывали праздничный обед, сновали с большими кастрюлями и металлическими мисками. По случаю торжества Егор опустошил кладовые, устроив пир на весь мир. Голодные жители нетерпеливо переговаривались по углам, слышался смех и радостный гомон.
– Прошу всех к столу! – наконец, пригласил Коровин, усаживаясь рядом с разведчиками.
Обитатели убежища торопливо рассаживались, царила радостная суматоха.
– Я на минутку, – Марина улыбнулась Жене и заторопилась к разведчикам. В общей сумятице парень не успел ее перехватить, толпа отсекла его от женщины.
– Приветствую. Можно одного из вас на секундочку? Егор Михайлович, вы позволите мне лично выразить благодарность вашим… – Алексеева осеклась, но тотчас исправилась. – Нашим друзьям.
Мужчина недобро покосился на нее, однако кивнул. Командир группы отошел к стене вслед за ней и заулыбался, не подозревая подвоха. Марина обернулась к нему, суровая и строгая, и улыбка медленно сползла с лица парня.
– Я надеюсь, ваш начальник, Олег Семенович, в добром здравии и на своем посту? – голос его спутницы прозвучал очень серьезно.
– Конечно. Кто вы и что вам надо? – торопливо спросил разведчик.
– Если в этом бункере случится беда, мы будем вынуждены просить убежища у вас как у ближайших соседей, – продолжила женщина, пропустив его вопрос мимо ушей.
– Я не уполномочен дать вам ответ. Думаю, в случае чрезвычайного происшествия Олег Семеныч не откажет в помощи. Но это решать ему.
– Передайте начальнику вот это, – Марина достала из рукава сложенный лист бумаги.
– Что это? – подозрительно спросил молодой человек.
– Вы не уполномочены знать такую информацию, – съехидничала Алексеева. – Успокойтесь. Это просто записка, считайте, что привет от старых друзей. Очень надеюсь, что по пути с вами ничего не произойдет. Желаю счастливого возвращения.
– Стойте! Кто вы такая, и какого черта тут происходит? Я раньше жил в этом бункере, прекрасно знаю всех взрослых в лицо. Откуда вы тут взялись? – парень вдруг насторожился.
– Какая вам разница, откуда я взялась и кто я? Передайте записку вашему начальству. Если оно захочет – объяснит. А нет – меньше знаешь, крепче спишь, – Марина смотрела ему в глаза пристально и зло.
Разведчик попытался развернуть бумажку.
– Совать нос в чужие письма невежливо, – заметила женщина. – Впрочем, читайте. Для вас там все равно ничего нет.
«Обещанного три года ждут. За тобой должок. Гости на пороге. Прими М.А. и друзей. Три восьмерки условный. Р.», – гласило послание, написанное мелким острым почерком.
– Ничего не понятно, – почти обиженно протянул юноша.
– Вам – нет. Олегу Семеновичу все станет ясно. Поэтому и не стоит лезть туда, куда не следует, – сурово одернула его Марина.
– Честь имею! – разведчик коротко кивнул и вернулся к своим товарищам. Он был явно зол и обескуражен. Послание, однако, забрал с собой.
Алексеева подошла к Жене, встала у стены и заинтересованно разглядывала столы, на которых уже успели расставить кастрюли с супом.
– О чем ты говорила с ними? – спросил парень.
– Да ни о чем, – беспечно усмехнулась женщина. – Сказала «спасибо», как и все. Очень вкусно пахнет, между прочим. Думаю, суп у ваших поваров вышел безупречный.
Она картинно облизнулась, засмеялась, пытаясь сменить тему.
Евгений смотрел, как жители бункера поочередно подходят к гостям, благодарят, улыбаются со слезами на глазах, а разведчики Метровагонмаша улыбаются до ушей, слушая теплые слова. Ох, не с таким выражением лица отошел их командир от Марины. Не принимают благодарность с такой обидой во взгляде.
– Врешь, – констатировал парень, угрюмо посмотрев на свою спутницу.
– Если и вру, что дальше? – отчего-то раздраженно бросила Марина, делая вид, что занята созерцанием алюминиевых мисок на пожелтевшей от старости клеенке.
– И зачем ты мне врешь? – не успокаивался Женя.
– Зануда, – усмехнулась женщина. Ее взгляд потеплел. – Я вру, да. Я спросила у ребят, не осталось ли соединительного туннеля, который раньше был на заводе. До Катастрофы поезда гнали прямо с завода в метро. Разведчики сказали, что туннель давно рухнул. Вот и все.
– Зачем было врать? – грустно спросил парень.
– Юноши склонны мечтать. Еще надумаешь покорить большое метро после моих рассказов – и натворишь глупостей.
– Я уже ни о чем не мечтаю, – прошептал парень.
– За столы, садитесь, садитесь! – донесся голос Егора Михайловича, прерывая их беседу.
– Идем. Тебе стоит поесть, – Алексеева увлекла парня за собой.
Во главе стола расположились начальник бункера и гости, рядом с ними – Светлана и птичница Ольга. Дальше расселись по старшинству.
Женя сел на свободное место, почти в самом конце зала, где сажали детей. Марина присела рядом.
– Госпожа Алексеева, присоединяйтесь к нам! – окликнул ее старший разведчик Николай.
– Не стоит. Пожалуй, останусь тут, вместе с Женей, – весело крикнула в ответ Марина, внимательно взглянув на начальственный стол.
Света чуть заметно улыбнулась ей, Егор Михайлович скривился, как от пощечины.
– Тонко играет, стерва. Не нравится она мне, – сказал он на ухо Николаю. – Не пошла без Женьки. Очень уж сильно она на него влияет. Сделала из сына тряпку.
– Брось. Они вместе пережили страшные вещи, вчера же сам слышал. Твой парень еще держится, я бы от такого давно свихнулся и ходил бы слюни пускал, – товарищ успокаивающе похлопал его по плечу.
Марина повернулась к Жене. Парень уткнулся в свою миску и вяло ковырял грибы с курятиной.
– Спасибо, – наконец, уныло сказал он. – Но тебе стоило бы пойти к отцу и сесть там.
– Что за средневековье? Стол общий, мы все здесь равны. Дальше от начальства – все, не статусно, что ли? Какая разница? Ешь.
Юноша опустил глаза в тарелку.
– Еда – выше всяких похвал, – с набитым ртом проговорила Марина. – У нас в бункере выращивали картошку и свеклу. И морковь – из нее делали чай. Когда к нам попал парень из метро, он очень удивлялся пирогу с консервами из рыбы, супу с тушенкой и картофелем, да и вообще, жизнь наша ему казалась раем.
– Я бы тоже удивился. Картошку только в книге на картинке видел. А про пирог только от старших слышал. Говорят, вкусно, – ответил Женя, больше из желания поддержать разговор, чем из интереса.
– Ну, не грусти, – Марина коснулась его руки. – Все наладится.
– Отец не верит мне. Я ему больше не нужен. А я всю жизнь мечтал заслужить его похвалу, – горько сказал парень.
– Прекрати. Сегодня праздник, все веселятся, взгляни вокруг. В нашем мире нужно каждый день проживать с радостью, как последний. Кто знает, вдруг он и правда таковым окажется? Но сегодня мы будем счастливы вопреки всему, и плевать, что будет завтра. Договорились? – бодро сказала женщина.
– Прости. Я больше не буду. Хватит мне ныть, – Евгений через силу улыбнулся и отвел глаза.

* * *

Марина проснулась рано, в коридорах было тихо и темно. Ее разбудили громкие голоса, доносившиеся из-за двери кабинета Егора Михайловича.
Женщина подошла, прислушалась.
– Пропади все пропадом! Ты отправил меня на заведомо провальное задание, я полтора месяца проторчал там, в бункере военных, вернулся, а ты меня обвиняешь во всех смертных грехах! – кричал Женя.
– Ну, и что, что там с тобой такого делали? Люди переживали пытки и пострашнее, выполняли задания намного сложнее, а ты сдался, опустил лапки – пожале-е-ейте меня, несчастненького! Я растил сына! А получил черт-те что! – рычал его отец, стуча кулаком по столу.
– Ты растил?! – взвился Женя. – Ты трахался со Светкой и занимался своими делами с тех пор, как умерла мама! Я лишь хотел, чтобы ты гордился мной! Чтобы обратил внимание!
Голос парня сорвался.
– Не твое собачье дело, чем я занимался! У меня забот без тебя хватало, а мать тебя разбаловала, вырастила девчонку! Я доверился тебе, дал задание, отпустил с тобой группу! Сделал тебя командиром разведчиков! А ты погубил ребят, завалил задание и сдал все наши дела полковнику!
– Я ничего ему не говорил! Ни-че-го! – отчаянно крикнул парень. – Ты себе даже представить не можешь, что там происходило!
– Ну, давай, расскажи мне, как из мальчика сделали тряпку! – рявкнул Егор Михайлович.
– Рассказать?! Ты когда-нибудь видел, как мутант превращается в человека? Оставался наедине с кровожадной тварью?! В одной камере, раздетый, без штанов! Полковник привязывал меня к стулу и выкачивал кровь, столько, что я синий в камере валялся, не мог до сортира доползти! Он бил меня, унижал, заставил смотреть, целый месяц смотреть, как они мучили Марину! Она была мутантом, да, но разумным, страдающим! С тобой когда-нибудь говорил мутант? Она говорила, понимаешь ты, монстр с поверхности со мной говорил, просил помощи! А от ее завываний мозги плавились, и хотелось с разбегу в бетон головой, только бы это прекратилось! Ты когда-нибудь слышал, как целые сутки, не переставая, кричат и просят о помощи?! Полковник мучил ее, смотрел, как организм реагирует на боль, на страх, на меня, человека рядом с ней. Ей ставили капельницы, а я должен был держать ее за скользкую руку, руку мутанта, чтобы она не вырывалась. Я видел, видел, видел все это! Я видел хищное болото за лесом, которое сожрало бы меня, если бы не Марина. Я видел тени в лесу, от которых сходят с ума. Ты сидишь тут и обвиняешь меня, не зная, что мы с ней пережили!
Из-за двери послышались полные невыносимой муки рыдания, потом звонкая пощечина.
– Замолчи! Ты мне противен, хоть и мой сын. Который день плачешь на глазах у всех, позоришь меня. Мы, все старшие, пережили Катастрофу, а тебе такое и во сне не снилось. Бежали сюда, в убежище, тащили на руках детей, потеряли всех родных, сидели тут в темноте и холоде неделями, строили новый мир! Так что не смей обвинять меня, что я чего-то не знаю. У меня в подчинении целый бункер. Мы две недели голодали. Ты думаешь, я буду утирать тебе сопли только потому, что ты вернулся? Ошибаешься. Иди, Евгений. Завтра я дам тебе задание – пойдешь в птичник, за курами выносить. Большего тебе пока не светит, – жестко сказал отец.
– В птичник, говоришь? А чего не на поверхность без противогаза? – горько спросил парень.
– Ты все еще мой сын. Я не желаю тебе смерти. Но и разведчиком ты больше не будешь, будешь сидеть здесь и мести полы. Так нам всем будет спокойнее. Ты свободен, – коротко попрощался Егор. Потом добавил, холодно и устало: – Лучше бы ты вообще не возвращался.
– Да гори оно все огнем! Чтобы вам всем сдохнуть! – выкрикнул Женя и бросился в коридор.
Марина поймала его за руку и поморщилась от боли – ладони еще не зажили.
– Стой, – тихо сказала она.
– Пусти меня! Ты такая же, как они все! – всхлипнул парень.
– Успокойся. Не показывай людям свою слабость. Не надо. Они этим обязательно воспользуются, – зашептала женщина, поглаживая его по плечу.
Истерика отняла у юноши последние силы. Он уткнулся лицом в ее куртку и затих.
– Кто сказал, что мальчики не нуждаются в жалости? – успокаивающе говорила Марина, гладя его волосы. – Они так же, как и мы, женщины, могут быть слабыми, могут быть в отчаянии. Тише, тише, тише.
Женя посмотрел ей в глаза, отер лицо рукавом рубашки.
– Ты не предашь меня? – по-детски жалобно спросил он, ища в ее глазах сочувствие.
– Не предам.
– Ты тоже думаешь, что лучше бы мне не возвращаться домой никогда? – устало проговорил юноша, отстраняясь от нее.
– Я так не думаю. Твое место – здесь. Прости отца, он не в себе, его переполняют противоречивые чувства. Все уляжется, все будет по-другому. Ты покажешь мне ваш бункер? – с улыбкой спросила женщина.
Женя молча кивнул и пошел вперед.
Они спустились на темный жилой этаж, прошли по коридору, освещенному тусклыми резервными лампочками.
Утренняя смена дежурных уже встала, девушки мыли полы и накрывали на стол, парень сидел на скамейке и отверткой раскручивал какой-то прибор.
На верхнем этаже, как и в родном убежище Марины, располагались кабинет начальства, оружейная, склад химзащиты и комната дезактивации. Бункер был двухэтажным, внизу – два больших зала, соединенные коридором, в который выходили двери небольших комнат.
Первый зал был отведен под кухню и обеденную комнату, тут же обычно проходили собрания. Вдоль стен стояли длинные столы и деревянные лавки, занавеска отделяла кухню. Второй зал отдали под ферму, даже сквозь гермодверь было слышно кудахтанье кур. Там же длинными рядами висели огромные пакеты с влажными опилками, из них росли грибы. Таким способом хозяйки еще до Катастрофы выращивали себе свежие вешенки к столу. Неприхотливый гриб отлично рос с минимальным количеством удобрений и давал обильный урожай, кормивший весь бункер.
В соединительном коридоре по обе стороны располагались небольшие спальни на пять-шесть человек. Двадцать каморок, где почти вплотную друг к другу стояли двухъярусные кровати, напоминавшие тюремные нары, – по три штуки в каждой. Всего в убежище жило около сотни человек, больше тридцати из них – дети не старше десяти лет. Им отвели несколько комнат по центру, в каждой детской обязательно находилась женщина-нянька.
Крайняя дверь вела в уборную и душевую. Подача воды в бункере была строго ограничена, на принятие душа отводилось не больше минуты на человека, старые фильтры не справлялись с нагрузкой, их берегли и старались использовать по минимуму.
В технических помещениях второго этажа организовали небольшие кабинеты, вроде классов, где старшие занимались с малышней, пытались обучать детей в меру своих знаний и возможностей.
Жизнь в бункере была упорядочена и налажена, но сейчас эта система дала сбой. Две недели голода обессилили жителей, на дежурство выходили те, кому позволяло здоровье. По вечерам люди собирались в общем зале, переговаривались тревожно, обсуждая последние новости и размышляя о будущем, пытались поддержать друг друга в этот нелегкий момент.
Теперь же, когда голод отступил, в убежище появилась новая тема для обсуждений. Все уже знали о найденном на поверхности дневнике Марины Алексеевой, жители с опаской поглядывали на ее сына, который рос и развивался намного быстрее остальных детей. Когда Марина явилась сюда собственной персоной, да еще и притащила с собой Евгения, которого все давно считали погибшим, бункер наполнился перешептываниями и слухами.
Дежурные на пару мгновений замерли, глядя на вошедших в зал, и тотчас вернулись к своим обязанностям, делая вид, что им совершенно все равно. Но до чуткого слуха Марины долетали обрывки фраз. «Мутант… вернулись… сын ее… жуть-то какая…»
– Доброе утро! – звонко поприветствовала их женщина.
– Доброе, – откликнулась одна из девушек. Остальные предпочли не услышать Алексееву.
Женя подошел к парню, чинившему что-то за столом. Тот сделал вид, что увлечен своим делом, ожесточенно ковыряя отверткой давно закрученный винтик.
– Привет, Никита, – поздоровался юноша.
– Иди, куда шел, – недружелюбно буркнул тот.
– И в чем дело?
– А ты будто не знаешь? – Никита оторвался от работы и недобро взглянул на товарища.
– Представь себе!
– Егор Михалыч вчера при всех объявил за ужином, что теперь мы в опасности. Руководство военных знает, что происходит в нашем доме, и все из-за тебя. И как мне с тобой говорить?
– Да как знаешь, так и говори. Пошел ты! – раздраженно бросил Евгений, вставая. – Идем, Марина.
Они поднялись на второй этаж, в крохотную комнатку, которую отвел для них начальник.
– За что они все так со мной? – жалобно спросил Женя, когда женщина закрыла дверь и опустилась рядом на кровать.
– Не бери в голову. Почитай книгу, отвлекись, – посоветовала Марина.
До отбоя Женя просидел в комнате, погруженный в мрачные и гнетущие мысли. Строки книги мелькали перед глазами, но парень не понимал их смысла. В душе у него зияла черная дыра, бездонная и глубокая, юноше казалось, что внутри отполыхал пожар, оставив пепелище и выжженную пустошь. Все выглядело безнадежным и безрадостным. Даже в казематах военных была какая-то надежда, тогда Женя во что-то верил. Сейчас же ему казалось, что все кончено, впереди – ничего, прошлое недоступно, будущее туманно, а о настоящем лучше не думать.
Алексеева куда-то ушла, потом вернулась с кружкой грибного отвара. Подала парню дымящуюся паром чашку. Чай отчего-то горчил, но был таким согревающе-родным… Сразу потянуло в сон, и парень с радостью погрузился в целительное, успокаивающее забытье. Марина пожелала ему доброй ночи и растянулась на соседней кровати.
– Вот увидишь, завтра все будет по-другому, – ободряюще сказала она, но в глазах у нее почему-то промелькнула грусть.

* * *

Егор Михайлович проснулся от шума в коридоре и тотчас почувствовал запах дыма.
– Пожар, пожар, горим! – кричали на разные лады, где-то вдалеке надрывались плачем дети.
В его кабинет вбежала растрепанная Марина, ее лицо было темным от копоти, капли пота чертили на нем светлые полосы.
– Егор, горим! – торопливо выговорила она и бросилась прочь.
В коридоре Коровин столкнулся со Светланой, они вдвоем бросились вниз. В отличие от мужчины, женщина была спокойна и сдержанна, лишь слегка запыхалась от быстрого бега.
– Без паники! Выходим строем, согласно инструкции! Женщин и детей вперед, мужчины к огнетушителям, скорее! – в общей сумятице и неразберихе Света умудрилась найти висящий на стене мегафон и раздавала четкие команды. Ее голос звучал ровно и внятно.
– За главную! Командуй эвакуацией, – крикнул ей Егор Михайлович, пробираясь сквозь толпу.
Пахло паленой проводкой, заспанные жители второпях выбегали из комнат, схватив первые попавшиеся под руку вещи, бежали к выходу, поднимая на руки детей.
– Без паники! Всем на выход! На выход! – начальник метался по коридору, распахивая двери в комнаты.
Людской поток покатился по узким лестницам, началась давка.
– Дети, детей пропустите! – где-то тонко кричала женщина, срываясь на визг.
– Без паники! Пропустите женщин с детьми! Мужики, за мной! – скомандовал Коровин.
Он сорвал со стены огнетушитель и бросился к двери, из-за которой валил густой дым. Язычки пламени выбивались из-за приоткрытой двери, лизали стены.
– Сохраняйте спокойствие! Пропустите детей! На выход, на выход! – звучал усиленный мегафоном голос Светланы, перекрывая гул толпы и треск пламени.
С каждым мгновением дышать становилось все труднее, в общем зале было черно от дыма. Один из мужчин надсадно закашлялся, выпустив из рук огнетушитель.
– Егор! Сейчас рванет! – Марина поравнялась с Коровиным, пыталась перекричать толпу, оттаскивая начальника.
– Все назад! Уходим, уходим! Мужчины – на выход! – командовала Света. С каждой минутой ее голос звучал все дальше и дальше. – Егор, Марина! Уходите! Все жители эвакуированы!
Горела генераторная. Большой зал стремительно пустел, жители выбегали на улицу, кто в чем был, плакали дети и женщины. Наконец, все стихло, был слышен только треск и гул пламени. Командир задыхался от гари, замедляя шаг.
– Скорее, скорее, – поторопила Алексеева. Огонь уже вырвался из генераторной и подбирался к следующей двери, за которой хранился запас топлива.
Женщина вытащила Коровина на лестницу, захлопнула за собой люк и торопливо закрутила вентиль.
Снизу прогремел взрыв. Казалось, бункер вот-вот рухнет, посыпалась побелка, по стене пошла трещина. Марина не удержалась на ногах, упала, прикрывая голову руками, и вновь вскочила. Перед глазами поплыло, потемнело от дыма, воздуха не хватало.
Женщина бросилась к открытой двери.
– На помощь! – крикнула она.
Несколько молодых разведчиков кинулись на зов.
Егор Михайлович лежал у стены без сознания, оглушенный. Снизу слышался рев пламени, лопались лампы, взрывались пустые канистры.
– Скорее. Унесите его на воздух, хватайте оружие и химзащиту, сколько успеете! – приказала Алексеева, бросаясь в оружейную.
Она не глядя сгребала со стен автоматы и ружья, вытаскивала их за дверь и вновь возвращалась, кашляя от дыма. Воздух раскалился до предела, пот заливал глаза, волосы липли, мешали. Трещины по стенам, казалось, стали больше.
– Ребята, на выход! – крикнула Марина, пробегая мимо оружейной. Разведчики поспешили за ней.
Она выскочила из бункера последней, захлопнула за собой дверь и полной грудью вдохнула морозный ночной воздух. Тотчас закружилась голова, женщина рухнула на колени, пытаясь отдышаться, вся черная от сажи, в разорванной рубашке, растрепанная. Алексеева закашлялась, сплевывая на снег, и, наконец, встала.
Егор Михайлович уже пришел в себя, собрал женщин и детей у стены здания и выставил охрану с автоматами.
– Где мой сын? – первым делом спросил он у Марины.
– Я не знаю. Жени не было в комнате, когда я проснулась, – растерянно ответила она, избегая смотреть ему в глаза.
– Горела генераторная. Дежурный говорит, что в зале никого не было, кроме него, а потом вдруг полыхнуло. Как такое могло произойти? – Егор пытался казаться спокойным, но глаза выдавали его.
Женщина молчала, не находя нужных слов. В толпе перешептывались, слышались сдавленные рыдания, на одной ноте глухо плакал ребенок.
Из-за стены здания вышел один из часовых, отправленных патрулировать территорию.
– Егор Михайлович! – позвал он. Его голос звучал убито.
Коровин обернулся, ожидая худшего, вздрогнул, не веря своим глазам.
Двое разведчиков вели под руки Женю. Он озирался вокруг с совершенно безумным видом. В руках у одного из конвоиров была канистра, на брюках парня растеклось характерное бензиновое пятно, волосы были слегка припорошены снегом. Было ясно, что он давно уже находился на улице и отсутствовал в убежище, когда начался пожар.
– Он был возле вентшахты, ведущей в генераторную. Ствол шахты обгорел, похоже, туда налили бензина и бросили горящую тряпку. Канистру мы нашли рядом. Стоял, смотрел, как ненормальный, весь в бензине, даже не сопротивлялся, сукин сын! – разведчик говорил отрывисто, пытался отдышаться. Его переполняли эмоции, Марине показалось на секунду, что, будь его воля, он убил бы Женю прямо здесь, не дожидаясь решения командира.
– Я этого не делал, – бессильно прошептал юноша. На его лице застыла невыносимая боль.
Конвоиры отпустили его, и он упал в снег, не удержавшись на ногах. Стоял на коленях и повторял, как заведенный:
– Я этого не делал… Я этого не делал…
На него смотрели все. Женщины и дети – со слезами и немым упреком, мужчины – брезгливо, с отвращением и презрением. Никто не произнес ни слова.
Егор Михайлович остановился в паре шагов от него. В глазах начальника бункера была серая, безжалостная сталь.
– Ты мне больше не сын! – отчеканил он и пошел прочь.
Женя остался стоять на коленях, закрыв лицо руками, шепча неизвестно кому:
– Это не я. Не я. Не я.
Марина смотрела на него молча, без укора, и ее взгляд был совсем пустым, стеклянным.
Юноша поднял голову, глядел ей в лицо, ища помощи и защиты, но не находил.
– Я этого не делал! – его лицо было залито слезами, а в глазах – отчаянье и мольба. – Прошу тебя! Марина! Я этого не делал!
Женщина отвернулась и пошла прочь, так и не сказав ничего.

Глава 6
«Метровагонмаш»

До рассвета успели собраться в путь. Детей укутали в костюмы химзащиты, надели на них противогазы. Малышня плакала с непривычки, пугалась резиновых масок, в которых было тяжело дышать.
Защитных костюмов хватило и женщинам. Тихие, перепуганные, они шли молча, поминутно оглядываясь в темноту.
Старшие подняли на руки детишек до шести лет, женщины взяли грудничков, закутанных в прорезиненный брезент, с масками респираторов на личиках.
Марина отобрала у девушки-воспитательницы своего малыша, равнодушно взглянула на него.
Она пыталась почувствовать хоть что-нибудь к этому крохотному существу, но не могла. Ей было все равно, что с ним станет, будет ли он жив или мертв. Холодное безразличие накатывало волнами, и становилось стыдно.
– Ему не нужен комплект защиты, – наконец, спокойно сказала женщина, глядя в разумное, улыбающееся лицо своего сына.
Алексеева сняла куртку, закутала младенца и передала обратно девушке.
– Я пойду в оцеплении, с разведчиками. Последи за ним, пожалуйста. Не пугайся, он тебе ничего плохого не сделает, – попросила она.
Девушка отшатнулась, из-за плексигласа противогаза на женщину взглянули тревожные глаза. «Они все боятся. Меня, его. Боятся и ненавидят. Их мирок рухнул, как и мой когда-то. Я могу их понять, как никто. Это не их вина, это их беда. И где-то в глубине души мне даже жаль этих людей», – грустно подумала Марина, наблюдая, как воспитательница уносит младенца.
Женщина поторопилась вперед, к Егору Михайловичу.
Он стоял без противогаза, в одной куртке, ежась на ветру. Мужчинам химзащиты не хватило, они замерли, держа автоматы наизготовку, плотным кольцом окружив женщин и детей. Ждали сигнала к отправлению.
– Я был не прав насчет тебя, – сказал Коровин, не оборачиваясь. – Извини. Нам нужна помощь. Доведи нас до «Метровагонмаша». Ты нужна нам сейчас. Не подведи.
– Доведу, – согласилась Марина. – Но обещайте, что Женя дойдет с нами до убежища. Тогда уж будете его судить.
– Не произноси при мне его имени. Для меня мой сын умер, погиб в огне. Преступника-поджигателя мы осудим, когда будем на месте. Сейчас делай с ним что хочешь. Если потеряется по пути, мне только проще будет, – спина командира окаменела, но голос дрогнул, выдавая его истинные чувства.
– Хорошо. Я пригляжу за ним сама. Дайте сигнал отправления. Если вдруг со мной по пути что-то случится – три восьмерки азбукой Морзе, вам откроют.
– Откуда ты знаешь? – устало удивился начальник погибшего бункера. По большому счету, ему было все равно, слишком велико было потрясение.
– Я много чего знаю. Доверьтесь мне.
– Мы с тобой еще поговорим, когда мои люди будут в безопасности, – сурово пообещал Егор. Повернулся к отряду. – Отправляемся! Держимся группой, оцепление – внимательно! Вперед!
Марина пропустила группу мимо себя, глядя, как женщины медленно бредут по снегу, вздрагивая, озираясь. Им было страшно. А впереди ждал темный мертвый город и неизвестность…
Женя сидел на снегу. Он так и не поднялся, пока отряд собирался в путь. Его жалкую, сгорбленную фигуру запорошило снегом, но он даже не двинулся с места, задавленный непосильным горем.
– Идем, – позвала его Марина.
Парень даже не изменил позы, будто не слышал ее. Алексеева присела на корточки рядом с ним.
– Женя, нам нужно идти, – мягко повторила женщина, взяв его за руку. Ладони юноши были холодными, как снег.
Он поднял на нее покрасневшие от слез глаза.
– Зачем? Я хочу остаться здесь. Не пойду, – безразлично прошептал парень.
Марина подняла его за шиворот, подтолкнула в сторону отряда.
– Самобичеванием будешь заниматься в убежище, когда все будут в безопасности. Мне некогда сейчас уговаривать тебя. Марш вперед! – жестко приказала она.
Женя молча повиновался. Он шел, едва переставляя ноги, не видя и не слыша ничего вокруг себя.
Группа обогнула территорию бывшего конструкторского бюро, вышла на широкое шоссе. Теперь – по прямой, до самого вагонного завода. Всего полчаса ходу. Максимум – час, и вот они, безопасность и покой.
Алексеева шла сбоку, утопая в глубоком снегу, держа автомат на весу. Руки немилосердно болели, холод лишь усиливал жжение под бинтами.
Женщина оглядывалась на Евгения. Он брел позади отряда, безоружный, в одной рубашке, не замечая ни снега, ни мороза. Его одинокая фигура с опущенной головой навевала тоску. Замыкающие перешептывались, глядя на него, но ветер уносил их слова.
«Слишком много нестыковок в этой истории, бедный милый мальчик. Их не видят ни твой отец, ни твои друзья, они готовы наброситься на того, кого им укажут, свалить вину, заклевать и растерзать. Их можно понять, эти люди лишились дома. А ты оказался в этом виноват. Мне жаль. Мне искренне жаль тебя, мальчик. Ты не сволочь. Один из немногих, кто сохранил в себе настоящего человека. Такого, каких я растила двадцать лет в своем бункере. Такого, какими были мои мальчишки, Леша, Илюша, Кирилл и другие. Бесстрашные, озорные, живые. Они сгорали, как свечи на ветру, их убивали ложь и равнодушие, приказы и забота их командира о благополучии бункера. Так же и ты угаснешь однажды, не найдя в себе сил дальше сопротивляться этому миру. Взгляд потухнет, душа ожесточится, и тогда, только тогда ты сможешь, наконец, жить. Закройся броней и не верь никому в этом мире. Не верь мне, особенно  мне. Жаль, что ты этого не понимаешь сейчас. Очень-очень жаль…» – думала Марина, вглядываясь в темноту, высматривая угрозу.
Но сегодняшняя ночь была благосклонна к ним. Для летающих монстров было слишком снежно, остальные твари тоже попрятались в свои норы, пережидая снегопад, и только люди упорно шагали, оступаясь на заледенелом, вздыбленном асфальте, шли вперед, в снежное ничто.
Отряд молчал, боясь нарушить сонную тишину ночного города, даже дети перестали плакать, чувствуя тревогу и страх взрослых. Были слышны только тяжелые шаги и хруст льдинок под ногами. Женщины поддерживали друг друга под руки, не давая оступиться и упасть, то и дело дышали на коченеющие ладони, крепче прижимали к себе малышню.
С левой стороны от Ярославского шоссе тянулся длинный бетонный забор, за ним уходила далеко вглубь территория ракетостроительного завода города Королева. Под заводом еще с советских лет был огромный бункер, его запасов с лихвой хватило бы на полвека безбедного существования. Старшие, пережившие Катастрофу, знали, что никто из заводчан не выжил. На месте Королева осталась выжженная пустошь завода, смятые, как консервные банки, ангары и черные, обугленные остовы домов. Ядерные боеголовки разорвались в воздухе, сбитые комплексами противовоздушной обороны, но хватило и этого. Огромные запасы ракетного топлива разлились по городу смертоносным морем и вспыхнули, в раскаленном аду погибли конструкторы, рабочие и мирные жители. Пустая цистерна взорвалась спустя несколько часов от страшного жара, и перекрытия убежища не выдержали нагрузки, погребая под сводами тех, кто успел спуститься под землю в поисках спасения. Двадцать лет город стоял пустой и черный, там не осталось ничего. Несколько экспедиций вернулись оттуда, с тоской вспоминая обгоревшие постройки некогда огромного и великого в своей мощи завода, не пережившего последней глупости человека.
Старшие молча переглядывались, некоторые подняли автоматы вверх, отдавая последнюю память мертвым. Молодежь смотрела с затаенным страхом, суеверно, история о гибели ракетостроителей казалась им жуткой сказкой на ночь, которую, однако, не стоило забывать.
Чуть дальше, на холме, выросла из темноты высокая церковь с острым шпилем на куполе. Некогда голубые стены растрескались, колокольня накренилась, готовая рухнуть в любой момент.
Женя на пару мгновений поднял голову, безнадежно ища защиту и поддержку у высших сил, но они безмолвствовали, не желая, а может, не в силах помочь в делах земных. «Боже, чем я заслужил такое?!» – в немом отчаянии, без слов кричал юноша. Но тишина была ему ответом.
– Молись, сволочь, – зло прошипел один из разведчиков в оцеплении. Он заметил полный боли взгляд, который Евгений бросил на церковь, но истолковал его по-своему. – Молись, чтобы тебя на куски не порвали за то, что ты сделал!
– Оставь его, – сурово приказала Алексеева, появляясь рядом. – Не время сейчас и не место. Смотри по сторонам внимательнее.
Парень сплюнул под ноги и отвернулся, однако приказ выполнил, вгляделся в снежную темень.
Женщина сочувственно посмотрела на Женю, но он не видел этого, сгорбленный, несчастный, с опущенной вниз головой. Марина поторопилась вперед. Почти пришли.
Из темноты показался постамент, с которого ударной волной снесло тяжелый танк. Алексеева вспомнила, как она летним днем возвращалась домой по этой дороге. И как вздрогнула, увидев танк, казавшийся ей в юности незыблемым оплотом, перевернутым, похожим на огромного жука. Апофеоз Третьей мировой войны. Символ сгинувшего мира.
Егор Михайлович скомандовал: «Стоп!» – и вместе с Мариной поспешил по глубокому снегу к воротам. Дорожку к зданию, где находился спуск в убежище, занесло сугробами, с этой стороны разведчики выходили редко, пользуясь обычно вторым выходом, который вел почти к самой станции Мытищи. Здесь же ловить было нечего. С другой стороны шоссе темнела чаща и пустой, мертвый город Королев, дорога в Москву была давно заброшена, незачем и некуда было по ней идти жителям «Метровагонмаша».
Начальник сгоревшего бункера тревожно оглядывался по сторонам, с каждым шагом волнуясь все больше и больше. Наконец он остановил Алексееву, потянул за рукав химзащиты.
– Если не впустят? Что делать будем? – голос мужчины прозвучал напряженно.
– Успокойтесь, Егор. Они нас впустят, окажут помощь и предоставят жилые помещения. Сами знаете, им нужны рабочие руки. Не надо паниковать, – спокойно отозвалась женщина, вглядываясь в хитросплетения заводских построек.
– Мне хочется вам верить. Ответьте мне на один вопрос, пока никто из моих ребят не слышит. Это Женя поджег наш дом? Вы были близки с ним в последнее время, вы знаете! – от волнения Коровин снова перешел на «вы».
Алексеева удивленно вскинула брови.
– Я знаю не больше вашего. Когда начался пожар, Жени в комнате не было. Все следы говорят о том, что это сделал он. Но судить его не мне.
– Идемте. На дороге опасно, надо скорее добраться до убежища, – мужчина вновь стал сдержанным и суровым, тонкие губы сомкнулись в укоризненную линию, на лбу залегла глубокая морщина. Перед людьми нельзя показывать слабость. Подчиненные должны видеть несгибаемый авторитет, твердого, как скала, руководителя, и тогда они пойдут следом. Оступишься, ошибешься, раз проявишь чувства – обратного пути не будет.
Среди погорельцев царила паника. Разведчикам стоило большого труда держать строй, не давая женщинам и подросткам броситься бежать, у них самих коленки тряслись от страха.
Оставленный за старшего Никита, рослый парень, косая сажень в плечах, подбежал к командиру и что-то тревожно зашептал ему на ухо. Перекошенное лицо юноши было белее мела.
– Что такое? – спросила Марина, подходя.
– Из леса вышла такая дрянь! – уже громче заговорил Никита, не справившись с ужасом, переполнявшим его. – Смотрела, смотрела, облизывалась! И тени, там тени, столько…
Женщина скользнула взглядом по черной кромке чащи, нахмурилась.
– Егор, уводите людей! Как можно скорее! – потребовала она.
Алексеева вскинула автомат, держа на прицеле ближайшие к дороге деревья. Тварь уже скрылась в лесу, но пугала женщину не она. В переплетении ветвей плясали прекрасно знакомые зеленоватые отсветы. Споры грибов, паразитирующих на коре, не умирали даже в морозы, выплескиваясь черными облачками, напоминавшими неясные силуэты. Микроскопические частички проникали в самые крохотные трещинки на далеко не новых костюмах химзащиты и мгновенно впитывались через кожу, вызывая галлюцинации. Две минуты мучительных видений – и смерть от передозировки. Эта дрянь была куда опаснее чудовищ, выходивших на охоту. Было совершенно неясно, как от нее спасаться, и от этого становилось еще страшнее.
Отряд торопливо вошел на территорию завода, заспешил мимо заснеженных развалин ангаров и цехов. В некоторых были видны ободранные остовы вагонов, которые так никогда и не попали в метро. Все, что было ценного, из производственных помещений уже унесли местные разведчики, остался только ненужный металл, проржавевший, потемневший от времени.
Беглецы то и дело переговаривались, Егор уже не мог успокоить панику. Даже бывалые ребята-разведчики срывались с быстрого шага на бег. Общее напряжение достигло критической точки.
Марина пропустила людей вперед, встала рядом с замыкающими, плотно сомкнувшими ряды. Позади всех осталась только одинокая, жалкая фигурка Жени. Собравшийся перед лицом угрозы в единый организм отряд оставил изгоя подыхать за бортом.
– Не отставай! – окликнула юношу Алексеева. Тот даже не поднял головы, продолжая медленно брести по сугробам.
«Он видел тварь, видел тени. Не испугался? Едва ли. Мальчик просто сломлен, ему безразлично, что с ним будет. А ведь в его памяти свежи воспоминания о том, что эта гадость творит с человеком. Он боится ее больше всех нас вместе взятых. Боже мой, что же мы с ним сделали?!»
– И не такое еще сделаем, – заверил женщину один из парней. Та не сразу поняла, что последнюю фразу произнесла вслух.
«Заговариваетесь, Марина Александровна, – укорила саму себя Алексеева. – Становишься сентиментальной. Не слишком ли ты привязалась к мальчишке? Не смей его жалеть, будет хуже. Давно ли ты стала такой? Вспомни, кто ты есть, вспомни, почему ты жива и зачем ты тут, и будь осторожнее! А ребята-автоконструкторы – молодцы. Никакого лишнего сострадания, никакой рефлексии. Осудили парня революционным трибуналом, не разбираясь, кто прав, кто виноват, и уже готовы скормить его чудовищам из леса. Хорошо их воспитал Егор, настоящие бойцы, такие не думают, они исполняют приказы. Только вот про сына своего забыл, увлекся чужими детьми. А может, и к лучшему!»
Марина вошла на территорию завода последней и поспешила к командиру, оставив замыкающих в арьергарде.
Возле здания, где раньше располагалась администрация «Метровагонмаша», отряд остановился. Егор Михайлович уже послал двоих разведчиков вперед, в подвал, где находился вход в убежище. Спустя пару минут они вернулись, путь был свободен.
Марина первая спустилась вниз, к гермодвери, трижды постучала условным стуком. Три длинных – два коротких. И снова повторить. Цифра восемь азбукой Морзе.
Сзади толпились, напирали погорельцы, под сводами подвала гулко плясало эхо голосов. Пришедшие уже не скрывали эмоций, нервно переговариваясь между собой. «А вдруг не откроют? Разве ж не люди! Должны помочь! Как же мы с детьми!» – то и дело доносились встревоженные женские голоса.
Марина оперлась плечом о стену. На нее навалилась смертельная усталость. Ноги были насквозь мокрыми, ныли от долгого бега по сугробам – из головы колонны в конец и обратно. Уследить, довести, не упустить ничего. «Тени эти еще не вовремя, переполошили клуш, как же, стра-а-ашно! – язвительно думала Алексеева, скорее от переутомления, а не со зла. – И Женя еще – не дергала бы его, так бы и остался в снегу. Как я мечтала, что кончатся мои командирские подвиги. Так нет, не судьба. За всеми пригляди, не подведи… Хочу спокойствия. На ферму хочу, грибы разводить! Надоело!»
Послышался лязг плохо смазанного вентиля, дверь приоткрылась на пару сантиметров, показался запыхавшийся часовой.
– Вы из убежища автоконструкторов? Олег Семенович велел вас впустить! – отрапортовал он.
– Я не одна, нас сто семь человек. У нас беда, в бункере случился пожар, и мы просим помощи, – ответила женщина.
– У меня есть директива впустить вас, – подтвердил разведчик, открывая дверь.
Отряд двинулся внутрь, занимая все пространство маленького коридора. Те, кому не хватило места, толпились в подвале, сначала пропускали женщин и детей. В комнату дезактивации заходили по три-четыре человека, первыми вошли Егор и его помощник Николай. Они сразу же направились беседовать к начальству, оставив Марину и двоих ребят следить за порядком. Снаружи становилось все тише, чем меньше людей оставалось под темными сводами, тем страшнее им делалось. Алексеева ходила вокруг с фонарем, иногда бросала пару ободряющих фраз. Разведчики заметно повеселели, даже стали шутить в ответ.
Потихоньку людской поток иссяк. Наконец гермодверь закрылась, отсекая холодную зимнюю ночь. Люди успокаивались, почувствовав себя в безопасности. Женщины убежища «Метровагонмаш» с оханьем и причитаниями помогали погорельцам расположиться, тащили сменную одежду, мыли и укладывали плачущих от усталости детей.
Последние три человека поспешили внутрь, и в коридоре остались только Женя, Марина и часовой. Коровин-младший сидел у стены, уткнувшись в сложенные руки лицом, не реагируя на происходящее вокруг.
– Иди, сейчас отмоешься и ляжешь спать. Наутро станет легче, – женщина присела рядом с ним, стряхнула с его волос капли растаявшего снега.
– Ты тоже не веришь, что я этого не делал, – хрипло выговорил парень. Он выглядел жутко. Белые от холода лоб и подбородок, опухшие от замерзающих на ветру слез щеки бордово-синюшного оттенка, воспаленные глаза, спутанные мокрые волосы.
Марину кольнула уже хорошо знакомая жалость, и женщина вдруг разозлилась на него, на себя, на весь этот спятивший мир.
Она силой подняла юношу с пола, затолкала в комнату дезактивации и стащила с него куртку и рубашку. Тот повиновался, как безвольная кукла. Когда Алексеева отпустила его руки, они плетьми упали вдоль тела.
– Штаны сам снимешь, или мне помочь? – насмешливо спросила она, отчаянно пытаясь уколоть его, расшевелить, вернуть к жизни.
– Мне все равно, – прошептал Женя, не поднимая головы.
Алексеева схватила его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Ее лицо перекосилось от ярости.
– Я не знаю, кто поджег бункер, – ты, не ты, сейчас уже не важно. Я знаю одно: передо мной стоит тряпка, а не мужик! Соберись! Оплачешь свою судьбу позже! Я тебе в няньки не нанималась! – прошипела она.
Марина оттолкнула парня, задернула штору и прямо в одежде встала под ледяной душ.
– Я не просил тебя помогать мне, – тихо сказал Женя, но не был услышан.

* * *

Олег Семенович Рыбаков, полный, добродушный мужчина с густыми усами, одетый в потертый свитер и вылинявшие за долгие годы джинсы, сидел за столом в своем кабинете. Напротив него на уютном диване устроились Егор Михайлович и Марина. Женщина с наслаждением вытянула гудящие ноги, откинулась назад, чувствуя, как в тело медленно возвращается жизнь.
– Ну, что же, – густым басом протянул начальник «Метровагонмаша». – Рад приветствовать, поможем, чем сможем. Людей у нас мало, помещения большие, будете работать, а мы обеспечим едой и жильем. Мне жаль, что так вышло с вашим бункером. Что случилось?
– Поджог, – сквозь зубы процедил Коровин. Он был похож на замерзшего филина – такой же нахохлившийся и злой. Казалось, одно движение – и он выпустит острые когти, готовый разорвать любого, кто подойдет ближе позволенного.
– Надо же, – Олег задумчиво крутил в руках карандаш. – Неужели у вас были злопыхатели?
– Это сделал мой сын, – хмуро ответил мужчина.
– Батюшки, – удивленно пробормотал Рыбаков. – Как же так? Прости, Егор, не знал, что все так плохо. По стаканчику, может быть, а?
Хозяин кабинета достал три стопки и бутылку с мутной жидкостью. Разлил.
– За наше сотрудничество, – Олег Семенович поднял стакан.
– За сотрудничество, – эхом откликнулись Марина и Егор.
Самогон обжег горло, Алексеева закашлялась.
– Двадцать лет не пила ничего, крепче чая, – усмехнулась она.
– А вы, барышня, стало быть, Марина Александровна? Егор писал о вас, но я даже не поверил, такие сказки. Мутировали в чудовище, а потом обратно, такого не может быть! – нервно засмеялся Рыбаков. Он верил. Еще как верил. Двадцать лет в кресле начальника бункера убедили его, что даже самое невероятное часто оказывается правдой, а сомнения могут стоить жизни.
– В этом мире все может быть, вы разве еще не поняли этого? Если желаете, побеседуем с вами позже, – ответила женщина, подыграв его удивлению.
– Вы разговаривайте, а я пока пойду, гляну, как мои устроились, – тактично попрощался Коровин, вдруг осознав, что он стал лишним в этом кабинете.
Олег посерьезнел, вышел из-за стола, достал из ящика записку.
– Я получил послание. Что дальше? – нервно спросил он.
– Все. Вы нас приняли. На этом пока все.
– Все? Ты же понимаешь, что это ненадолго! Я просил его о помощи, у нас лес вокруг, там эта гадость, сквозь вентиляцию, сквозь химзащиту! – зачастил командир. Его лицо покрылось красными пятнами, усы топорщились, на лбу выступила испарина.
– Я знаю. Мы не одни, поговорим позже, – строго ответила Алексеева. – Следи, чтобы никто отсюда не выходил ни под каким предлогом. Группам вылазки запретить до дальнейших распоряжений. На поверхности опасно. Но мне нужен свободный доступ туда. Предупреди караул.
– Тебе нужен выход в город или на шоссе?
– В город. И никто не должен знать о моем отсутствии. Об этом тоже предупреди.
– У меня здесь люди, теперь еще и из бункера автоконструкторов. Ты понимаешь, что я за их жизни отвечаю? – тревожно спросил Олег. Его голос прозвучал визгливо и слишком громко.
– Тише, пожалуйста. Я знаю. С людьми ничего не случится. Пока что жди директивы. Веди себя естественно, – улыбнулась ему Марина. – Идем, нас ждут.
Алексеева вышла в коридор. Там было шумно, жители убежища собирались на торжественный обед в честь прибывших.
Во главе стола сели Егор Михайлович и Олег. Люди смеялись, женщины переговаривались, делились впечатлениями. Общее напряжение ушло, уступив место радостному ощущению спокойствия и безопасности.
Марина взяла со стола миску с овощным рагу и свернула в тупиковый коридор, где был устроен карцер.
«Все-таки странные существа – люди. Ужас сменяется хохотом в мгновение ока, прошел всего день, а все уже успокоились и почти забыли и горе от потери дома, и страх, преследовавший в пути. Наверное, это лучшее свойство нашей психики: смена эмоций позволяет не свихнуться, остаться человеком даже после самых жестоких испытаний, верить во что-то, жить. Но все же каждый из нас хрупок, как стекло, каждого из нас можно разбить на тысячи осколков, да так, что не собрать потом. Тот, кто знает, как морально уничтожить человека, владеет миром, но эта власть – пир во время чумы. Разве счастлив Рябушев, растоптавший Женю в угоду своим политическим играм? А люди вокруг улыбаются простым радостям, хоть и получили от судьбы по лицу. Демиург спятил, комедия превратилась в драму – как давно я сказала самой себе эту фразу. Вершители человеческих жизней падают с трона первыми, и их падение стократ больнее. Разве виноваты те, кого они выбрали жертвами своего честолюбия? Нет, нет. Разве я желала обладать знанием, обернувшимся властью? Нет, никогда. Большая сила порождает жестокие страдания, разрушает жизни. А я? Кем я в итоге стала? Кто вышел из цикла перерождений в ту ночь? Сколько раз я возрождалась из пепла? Из наивной девочки – в серого кардинала. Из женщины – в чудовище. А из чудовища… Кем я стала? Кто – я? Я – кто? Сколько раз нужно спросить себя об этом, чтобы найти ответ?!»
Было тихо. Тусклый свет лампочек угнетал, нагонял тоску. Здесь, в карцере, можно было сойти с ума в одиночестве и тишине, слишком уж хорошо здесь было думать, растравливать незажившие душевные раны, мучить себя воспоминаниями.
Женя лежал на полу, свернувшись в углу. Связка ключей звякнула, когда женщина открывала решетку. Парень поднял голову на мгновение и вновь опустил ее на холодный бетон.
– Я тебе поесть принесла. Двое суток ничего не ел. Садись, – Алексеева поставила перед ним миску.
– Я не могу вспомнить, как я там оказался. Я спал. Проснулся от холода. В руках – канистра, весь в снегу, труба вентшахты черная и дымится. А что было до этого – не помню, – проговорил Женя, не слыша ее слов.
– У тебя был стресс. Ты поссорился с отцом, уснул, а потом поджег бункер, из мести. Выборочная амнезия – так это у врачей называется. Когда не помнишь, что происходило в некоторые моменты.
Парень внезапно посмотрел ей в глаза, зло и холодно.
– Не пытайся меня убедить! Я этого не делал! – жестко сказал он.
Марина прищурилась.
– Но все думают, что это ты. Вечером состоится суд. И мне придется сказать, что не застала тебя в комнате, когда начался пожар. Посуди сам, все в суматохе выбегают из этого адского пекла и внезапно обнаруживают тебя с канистрой бензина возле обгоревшей вентшахты. Что люди должны были подумать?
– Меня подставили. Это не я, – упрямо повторил Женя, стиснув зубы.
– Не думаю, что отец приговорит тебя к высшей мере.
– Лучше бы так, – безнадежно сказал юноша, опуская глаза. Внезапный запал злости прошел, уступив место отчаянью.
– Поешь. Не хватало еще, чтобы ты при всех рухнул в голодный обморок. И не вздумай плакать на суде. Ты – мужчина, ты должен быть сильным.
– Марина, ты не веришь мне. И от этого еще больнее. Ты знаешь, ты точно знаешь, что я не виноват, – Женя схватил ее за руку в бесконтрольном порыве.
Женщина молчала, с жалостью глядя на него.
– Молчишь? – горестно прошептал парень. – Молчишь… Я этого не делал. Я не поджигал бункер. Зачем ты спасла меня от военных? Расстрел – это менее мучительно, чем всеобщее презрение.
– Да потому, что пожалела тебя, идиота! Не было бы никакого расстрела! Хуже! – Марина на несколько мгновений вышла из себя и проговорилась. Она вырвала руку и вскочила.
– Хуже? – вдруг заинтересованно протянул Евгений. – О чем вы говорили с полковником?
– Ешь и не задавай глупых вопросов, – бросила Алексеева, выходя.
– Постой! Марина! – парень кинулся к решетке, схватился за поржавевшие прутья. – Что ты знаешь?!
Женщина быстро уходила по коридору. Женя опустился на пол и задумался, глядя в стену. Ему было тревожно и худо. Что-то шло не так, и почему-то этого никто не видел. А теперь его не послушают, даже если он что-то узнает. В голове блуждали страшные догадки. Только бы выбраться отсюда.

* * *

Время тянулось бесконечно долго, в вентиляционной шахте гулко падали капли конденсата, и этот звук сводил с ума.
Евгений метался по тесной клетке. Три шага – туда. Три – обратно. Действие, повторявшееся до бесконечности.
Парень пытался говорить сам с собой вслух, петь, кричать, но в тишине собственный голос звучал настолько неестественно и жутко, что вскоре пришлось замолчать.
Наконец пленник устроился в углу и затих. В сознании вдруг стало пусто, мысли ушли. Юноша запрокинул голову, закрыл глаза, слушая удары собственного сердца, и незаметно уснул.
Проснулся он спустя несколько томительных часов, разбуженный шагами, мгновенно вынырнув из черной бездны.
Два молодых парня из убежища автоконструкторов открыли решетку и грубо вытолкали Женю из камеры, не произнеся ни слова. Оба когда-то были его друзьями. Сейчас в их взглядах сквозило презрение и ненависть.
В общем зале бункера было не продохнуть. Кажется, сюда собрались все, исключая часовых у дверей. Толпа расступалась, когда конвой вел Евгения к столу, за которым сидели Егор и Олег. Люди смотрели на парня, как на прокаженного, женщины отворачивались. В спину ему летели проклятья.
Женя шел, опустив голову, не глядя по сторонам, и осмелился поднять взгляд, только остановившись перед судьями. Отец смотрел равнодушно, его глаза были холоднее льда. Это безразличие обожгло юношу больнее слов.
– Сегодня мы собрались здесь, чтобы разобрать вопиющий и кошмарный случай, – начал Олег Семенович, поднявшись со своего места. – У наших друзей произошло огромное несчастье. Их дом, спасавший от невзгод окружающего мира, был цинично сожжен. И тем страшнее, что это сделал человек, которого все очень хорошо знали. Мы с Егором Михайловичем вынесем приговор Евгению Егоровичу Коровину, который обвиняется в умышленном поджоге. Слава богу, обошлось без жертв, и мы примем это во внимание.
В зале зашептались. Женя встретился взглядом с Мариной. Она смотрела устало, беспомощно, но где-то в глубине ее серых глаз плескалась жалость.
– Евгений, что вы скажете в свое оправдание? – повысил голос Рыбаков, перекрикивая возбужденную толпу.
– Я этого не совершал, – тихо сказал парень. – Меня подставили.
С места поднялся Егор Михайлович.
– Тебя обнаружили возле обгоревшей трубы, с канистрой в руках, заляпанного бензином. Это подтвердят свидетели. Мне кажется, твоя вина очевидна. Имей же смелость признаться! – он говорил жестко, четко, каждое слово – как пощечина.
– Я этого не совершал! – чуть громче выговорил Женя.
– Марина Александровна не обнаружила тебя в вашей общей комнате, когда начался пожар. Это так, госпожа Алексеева?
– Верно. Я вскочила, когда услышала крики. Жени в комнате не было. Внизу кричали, что бункер горит, я бросилась будить вас, Егор Михайлович.
– Хорошо. Андрей Семенов, ты в ту ночь дежурил в общем зале и увидел пожар в генераторной. Как это произошло? – обратился Коровин к стоявшему в стороне молодому человеку.
– В общий зал никто не входил, я, по инструкции, открыл все двери и сидел так, чтобы видеть, что происходит во всех помещениях. Где-то в районе часа ночи в генераторной полыхнуло, но мимо меня никто не проходил. Я побежал туда. Горела решетка вентиляции и лужа бензина на полу. Я крикнул «Пожар!», попробовал потушить пламя, но оно уже перекинулось на генераторы, они моментально вспыхнули. Люди начали выбегать из комнат, потом с первого этажа прибежала Марина Александровна и вы, – сбивчиво произнес парень. Видно было, что он еще не отошел от пережитых волнений.
– Хорошо. Что было дальше? Сергей? – Егор Михайлович обратился к разведчику, который помогал Марине вытаскивать автоматы и химзащиту из бункера.
– Марина Александровна позвала на помощь. Вы потеряли сознание, мы с ребятами вытащили вас на свежий воздух и таскали химзу и оружие на улицу, пока было можно. Вы пришли в себя, отправили меня прочесать периметр, и тогда я нашел Женю. Он сидел у черной от гари вентшахты, смотрел перед собой, как дебил, и повторял все время «Как же так?!». Мы с Лехой его подняли и притащили к вам. Он все говорил, что это не он. Ну а кто тогда, черти зеленые? Весь в бензине, с канистрой в руках и с дикими глазами, – рассказывал Сергей, недовольно косясь на Женю.
Тот сгорбился, поник, ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, лишь бы не слышать жестоких слов неверия и клеветы.
– Мне кажется, все ясно. У меня не осталось сомнений. Евгений, наш трибунал признает вас виновным в совершении поджога. Выбор меры наказания остается за Егором Михайловичем, – Олег Семенович скрестил руки на груди. – Ваше последнее слово.
– Это ложь… – прошептал Женя. – Это все неправда. Я не делал этого. Не делал. Не делал!
Парень сорвался в крик. Конвой подбежал к нему, заломил руки за спину, боясь, что тот бросится на судей. Юноша бессильно обмяк, и когда его отпустили, упал на колени.
– Я не могу расстрелять этого человека, – спокойно и очень четко заговорил Коровин-старший. – Когда-то я считал его своим сыном. В моей семье нет места для этого отребья, но все же я не буду настаивать на высшей мере. Я приговариваю Евгения к исправительным работам в этом бункере до самой его смерти, и каждого из вас призываю дать поджигателю в полной мере почувствовать свою ошибку. Задание получишь у старшего смены дежурных. Ты свободен. В перемещениях по бункеру я тебя не ограничиваю. Однако не советую тебе лишний раз провоцировать людей. Иди.
Женя поднял взгляд на отца и тут же опустил глаза, не в силах выдержать равнодушно-презрительного выражения его лица. Хотел что-то сказать, но промолчал. Медленно повернулся и побрел прочь, к выходу из зала.
Его поглотила пучина ненависти и злобы. В спину ему неслись выкрики:
– Урод! Поджигатель! Тварь!
Потом прозвучал призыв: «Бей подлеца!». И тут же из толпы ответили: «Нечего об говно руки марать!»
Каждое слово – как пощечина. Лучше бы его били…
Марина, опередив Женю, ожидала его на выходе. Он медленно прошел сквозь расступившуюся толпу – в разорванной одежде, покрытой плевками, с расцарапанным лицом. Из разбитого носа капала кровь, заливая рубашку, юноша отирал ее рукавом, но она снова собиралась и капала, стекала ярко-алой струйкой по губам и падала на грудь. Народное правосудие привело приговор в исполнение.
Евгений выглядел жалко. Бледный, ссутулившийся, пытающийся казаться меньше, совершенно покорный судьбе.
– Идем, – приказала женщина, увлекая его за собой.
– За что? – простонал Женя, когда Алексеева почти насильно умывала его в туалете.
– Им нужна жертва. Людям всегда нужен виноватый, – спокойно ответила она, вытирая его лицо полотенцем.
– И ты… – всхлипнул парень, дрожа всем телом.
– И я, – подтвердила Марина, вытирая его руки от плевков влажной тканью. – Выделиться из коллектива? Начнутся вопросы, а ответов я не знаю. Лучше вместе со всеми.
– Что дальше?
– Работай, думай о смысле жизни. Все в этом мире течет и меняется. Глупостей не делай, на провокации не реагируй, и все рано или поздно уляжется, – сказала женщина, опускаясь на корточки возле его ног. – И береги себя. Ноготь до мяса содрал. Больно? – спросила она, намочив тряпку в воде и вытирая его ноги.
– Все равно. Лучше бы было больно. Зачем ты это делаешь? Ты же вместе со всеми, – парень смотрел на нее сверху вниз.
Она подняла на него глаза, но даже сидя на полу, она все же не казалась такой жалкой, как осужденный.
– Сострадание, милосердие, называй, как хочешь. Не в моих правилах добивать поверженного. Ты много выстрадал. И что бы ты ни сделал, мое расположение к тебе останется неизменным. Ты похож на моих мальчишек из бункера в Раменках. Такой же юный, поспешный и ошибающийся, – спокойно говорила женщина.
– У тебя слишком много тайн.
– Чего и тебе советую. Чем загадочнее ты для простых смертных, тем дольше удержишься на плаву. Даже если у тебя нет ничего за душой. А я привыкла. Ты же читал мой дневник. Сколько я тайн хранила? Судьба выбирает каждого из нас. Никому не достается больше, чем человек может унести. И тебе тоже. Ты со всем справишься. Все будет хорошо, – Марина встала рядом с ним, подвела к большому зеркалу. – Посмотри на себя. Ты – сильный. Ты – смелый. Ты все выдержишь.
Парень увидел свое бледное, перекошенное лицо с разбитым носом и расцарапанными щеками. Он вздохнул и отвернулся.
– Я поручаю тебя заботам Анны Ивановны, старшей дежурной. Она тебе даст задание. Еще увидимся, – улыбнулась на прощание женщина.
Дверь уборной захлопнулась. Парню на мгновение показалось, что с таким звуком опускается топор палача. Женя чувствовал себя приговоренным к смерти, хотя ему даровали жизнь.
Его размышления прервала пожилая дама в синем халате.
– Ну что, пиротехник хренов, на тебе швабру, на ведро. У нас в убежище четыре сортира и душ, это все теперь твоя вотчина. Слава богу, избавлю девчонок от этого позорного дежурства, а то, что ни смена, то скандал, мол, не буду унитазы драить. Коридоры и зал тоже моешь. Часов в шесть встаешь, до подъема, и до отбоя моешь. Спать тебе матрас кинем в каморке, где швабры. Я лично ходить и проверять буду, увижу грязный толчок – голову отверну, я на руку горячая. Приступай, – приказала она.
Голос у Анны Ивановны был неприятный, резкий, но лицо не злое. Жене показалось, что все могло быть хуже. Мыть полы – работа не самая легкая и почетная, но все лучше, чем расстрел.
На следующий день парень понял, что ошибался.
Ночной дежурный брезгливо пнул его носком сапога.
– Иди, поломойка, работать пора, – процедил он, выходя из комнаты.
Женя сел на жестком матрасе, осоловело заморгал, вглядываясь в полумрак коридора. С утра в бункере было прохладно, порванная в клочья рубашка совсем не грела. Вчера Анна Ивановна отказалась выдать ему новую одежду, сославшись на распоряжение начальства. В своих лохмотьях парень и вышел в общий зал.
Ночные дежурные накрывали завтрак, пока он возил тряпкой по полу. Отжимать серую грубую мешковину приходилось вручную, и скоро пальцы онемели в ледяной воде.
Население бункера позавтракало и потянулось в уборную. Кажется, все сплотились в едином порыве ненависти к несчастному и изощренно издевались над осужденным.
Девушки отворачивались, едва Женя показывался с тряпкой на пороге туалетной комнаты. Молодые люди всячески пытались сделать жизнь парня невыносимой. После них в кабинках на полу оставались характерные желтые лужи, на зеркалах какой-то гадостью выводили «Женя – дрянь!» и известное слово из трех букв.
В лицо летели оскорбления, каждый считал делом чести толкнуть уборщика или плюнуть ему под ноги.
К обеду Женю мутило от усталости и отвратительной вони, которая въелась в одежду и кожу рук. Пришла Анна Ивановна, критически осмотрела результаты работы, зацокала языком.
– Не стараешься, – пожала плечами она. – Ну, иди, обедай. Миску возьмешь у дежурных, и дуй к себе в коморку, за столом тебе не рады.
Парень закусил губу. Каждое слово обжигало его несправедливостью. Унизительно. Больно.
«Я этого не делал. Не делал. Не делал», – как молитву, шептал он про себя, торопливо шагая через зал. За столом стихли разговоры, все внимательно смотрели на него.
– Жри, – презрительно фыркнул Сергей, назначенный дежурным по кухне, плюхая ему в миску половник супа.
– Мы когда-то были друзьями, – напомнил Женя, подняв голову.
– Слышали, народ? – громко сказал парень. – Эта мразь меня другом назвала. Я с таким, как ты, в одном поле срать не сяду, понял?
В зале захохотали. Егор Михайлович взглянул со своего места, но не вмешался, а отвернулся. Марина хотела что-то сказать, но передумала. Промолчала, делая вид, что занята содержимым своей тарелки.
«И ты туда же», – горько подумал юноша, спеша к выходу через зал.
Не заметив подножку, упал, расплескав суп по полу.
– Так и жри, с пола! Самое место! – полетели в спину обидные выкрики.
Женя поднялся и побежал прочь.
– Убрать не забудь, – крикнула вслед Анна Ивановна.
Пока все ели, парень собирал тряпкой разлитый суп. Это занятие могло показаться бесконечным, потому что на пол летели остатки из тарелок. Начальство смотрело на этот акт откровенного издевательства и вредительства с явным неудовольствием, однако вмешиваться в эту показательную порку не желало.
Через четверть часа обед завершился, и Евгению показалось, что его выпустили из пыточной камеры. Наконец, вытерев пол, он ушел в свою каморку, привалился к стене и закрыл глаза.
– Ешь, – раздался знакомый голос, оторвавший парня от череды болезненных и тоскливых мыслей.
Марина поставила перед ним свою миску.
– А ты?
– Я сказала – ешь, – женщина скривилась, отвернулась.
Алексеева молчала, пока парень жадно доедал суп.
– Они ведут себя омерзительно, – наконец, сказала она.
– Они наказывают преступника, – мрачно заметил Женя. – Проблема лишь в том, что я не совершал этого.
– Тебя уже осудили, – напомнила Марина.
– И ошиблись, – упрямо ответил парень.
– Как скажешь, – спокойно согласила Алексеева, забирая у него из рук миску.
– Они тебя зауважали после того, как ты самоотверженно спасла из огня их командира и помогла живыми добраться сюда.
– Пусть так.
– Ты можешь повлиять на них. Помоги мне.
– Не могу. Им нужно выплеснуть то, что накопилось за столько времени. Люди лишились дома, потеряли все, что нажили своим непосильным трудом за двадцать лет. У них сгорели все личные вещи, все, что было дорого. И тебе повезло, что обошлось без жертв. Я даже пробовать не стану, иначе недовольство прорвется, и будет хуже. Сейчас бункер сплочен, как никогда. Общий враг объединяет, дружочек. Мне жаль, что им стал ты. Мне, правда, очень тебя жаль. Но тебе придется потерпеть. Иди, твой перерыв закончился. Анна ждет тебя, у нее есть задание, – Марина погрустнела.
– Ты такая же, как и они все.
– Пусть так, – спокойно повторила женщина, но на ее лице отразились странные, противоречивые чувства. Женя хотел ее понять, но не мог.
Он поднялся и вышел, оставив ее одну. Алексеева прижалась лбом к холодному бетону.
«Слишком уж часто мне приходится говорить себе: Марина, ты сволочь. Дрянь, каких мало. Жалко, что мутации не отключают совесть», – думала она, разглядывая крохотные трещинки на стене.
Было муторно и тоскливо. Женщина в поисках успокоения пошла в детскую комнату, присела у кроватки, где спал ее сын.
– Ну что же, Сергей Иваненко, вот и встретился ты со своей непутевой мамашкой, – улыбнулась она, приглаживая рыжий пушок у него на лбу.
Она смотрела на малыша и не чувствовала ничего. Ни любви, ни привязанности – обычный младенец, по случайности оказавшийся ей родным. Если уж на то пошло, за те недели, проведенные рядом, Женя стал для нее намного ближе, чем собственный сын.
– Удивительная генетика – сын мутанта и обычного мужчины, – нашептывала Марина, уговаривая саму себя. – На отца своего чем-то похож. Как мне тебя любить, если весь материнский инстинкт растворился в препаратах, которые колол мне полковник, как и облик кровожадной твари? Ты – чужой, чужой и странный. Скорее уж Валюша тебе мама, она за тобой ухаживала с первых дней твоей жизни. А я – так, чужая тетка, потрепанная жизнью и потерявшая все ориентиры и чувства. Тебя мне даже не особо жалко. А Женьку жалко. Коли уж на то пошло, у нас с ним теперь одна кровь, Егор от него отказался, а я приняла, как своего сына. И все мальчишки в Раменках были мне сыновьями. А ты кто? Маленький, глупенький. Уникальный образец, не более того.
Младенец проснулся, посмотрел на маму своими карими пронзительными глазами и улыбнулся. Выросшие в два месяца зубы до дрожи пугали воспитательниц, но Валя, его куратор, уже привыкла и даже привязалась к мальчишке. Он почти не плакал, по-взрослому глядел на окружающий мир, улыбался, будто думал о чем-то своем. Непростой ребенок с непростой судьбой.
«Как все сложится дальше? Кем ты станешь, успеешь ли повзрослеть, или погибнешь раньше? Кто знает? Спи, сынок. Хоть я и не люблю тебя, но желаю добра. Спи, Сережа, и будь счастлив!»
Марина провела пальцами по щеке сына и вышла в коридор. Увидела Женю со шваброй. Совесть больно укусила женщину. Алексеева отвернулась и торопливо зашагала прочь.

Глава 7
С добрыми намерениями

Женя ворочался на жестком матрасе, мучаясь болью в натруженной спине. Не получалось ни спать, ни бодрствовать, на душе было пусто и муторно. Короткие мгновения сна не приносили отдыха и успокоения, юноша с криком просыпался от кошмаров, вскакивал и ложился обратно, глядя на смутно белеющий потолок, и там ему виделся укоризненный профиль Марины.
– Она предала меня тоже. Предала. Предала, – шептал осужденный, и от этой мысли ему хотелось умереть. – За что все так со мной? Что я сделал, где ошибся? Я не виноват.
«Смотри на себя! Ты – сильный. Ты – смелый. Ты все выдержишь!» – звучал в голове знакомый голос. Чем больше парень думал, тем больше удивлялся самому себе. Его уже не тревожило мнение отца, мнение людей, он страстно желал, чтобы его защитил, ему поверил лишь один человек, одна женщина, и от этой мысли становилось жутко. Почему она, зачем все это? Почему ему так важно, чтобы Марина верила ему?
– Она верит, она знает всю правду, всю! Но она не хочет мне помочь! – с тоской шептал Женя в темноту. – А я не виноват!
Юноша вышел в темный коридор. Ночная смена дежурных уже спала, утренняя еще не заступила. Самый тихий предрассветный час, около четырех. Бункер мирно спал, окутанный каким-то особым подземным уютом и безопасностью. Евгению подумалось, что все убежища немного похожи одно на другое, и каждое из них становится для выживших домом. Но для него весь этот маленький мирок после Катастрофы, столько лет бывший родным, знакомым и понятным, в одночасье стал враждебным и чужим. Двадцать лет толстые стены защищали его, звали домой из тяжелых вылазок, обещали безопасность и покой, но сейчас они стали казематом, последней тюрьмой осужденного, откуда хотелось бежать, не останавливаясь. Куда угодно, на расстрел, на съедение мутантам – только бы не оставаться здесь. Тусклый свет ламп угнетал, сводил с ума. Парню казалось, потолок опустился еще ниже, грозясь раздавить того, кто вдруг стал чужим для мира выживших.
– Они все этого не понимают, – бормотал Женя, кусая губы. – Не понимают, не видят, они сплотились в ненависти ко мне, я один против них, против всех…
Он нуждался в совете, поддержке и помощи, юноша знал, что ему сейчас этот нарыв не вскрыть, – это конец, безумие, смерть. В этих мыслях он замер у одной из дверей, не решаясь постучать. Посчитал до десяти, выдохнул. Эхо от стука заплясало по коридору, Евгений вжался в стену, подумав, что теперь он точно перебудил все убежище.
Но бункер по-прежнему спал. Лишь дверь приоткрылась тихонько, и возникшая на пороге Марина кивком пригласила юношу войти.
В крохотной комнатушке было темно, на столе горел одинокий ночник. На металлической кровати лежала смятая простыня и шерстяное одеяло, на тумбочке – открытая книга, небрежно заложенная листком бумаги, на стуле по-военному аккуратно висела одежда.
Женщина щурилась от света. Сонная, беззащитная, сейчас она была совсем не похожа на равнодушную и холодную Алексееву, которую бункер видел днем. На ней была длинная рубашка на голое тело, в неярком свете лампочки было заметно, что ее неестественно худые ноги покрыты страшными зажившими шрамами – следами мутации и экспериментов полковника. Марина поежилась, устало потерла виски, жестом пригласила Женю сесть, но тот остался стоять.
– Доброе утро, – недовольно проворчала Алексеева. – Что случилось?
– Ответь мне – почему я? – без приветствия начал парень.
– Ты за этим меня разбудил ни свет ни заря?
– Ответь!
– Что ты хочешь знать, Женя? Почему тебя унижают и мучают? Потому что ты осужден за поджог бункера, и Егор отдал тебя народу на расправу. Почему именно тебя? Потому что все улики были против тебя. Что еще тебя интересует?
– Ты знаешь, что я не виноват, – парень смотрел на нее исподлобья, почти с ненавистью.
– Кто тебе это сказал? – удивилась Марина, но явно притворно.
– Это был не вопрос, – мрачно процедил Евгений. – Ты знаешь, что я не виноват.
Алексеева склонила голову набок, пристально наблюдая за ним.
– И чего же ты хочешь от меня? – наконец спросила она.
– Помоги мне!
– Нет.
Парень шагнул вперед, его затопила ярость и обида, казалось, он готов был броситься на женщину с кулаками, избить, уничтожить, только бы не видеть этого равнодушного, усталого взгляда с примесью унизительной жалости.
– Ты… ты… – юноша задохнулся от возмущения.
– Сядь! – строго приказала Марина.
– Ты должна мне помочь! – крикнул парень, замахнувшись на нее.
Алексеева встала – бесстрастная, невозмутимая. Она была на голову ниже его – худая, изможденная – но куда сильнее.
– Ну, бей, – тихо сказала она, не отводя взгляда. Женя замер, но руку не опустил. – Бей же, ну! Ты же за этим сюда явился, выбить из меня правду, выплеснуть гнев и обиду. Если тебе станет легче, ударь меня, я ведь причина всех твоих бед, так ты думаешь?
Он вдруг смутился, сделал шаг назад. Ее спокойствие выводило из равновесия, запал иссяк, рука бессильно упала вниз.
– Остыл? – продолжила Марина. – Теперь сядь. Я не могу тебе помочь. Ты знаешь, что я здесь – никто, у меня нет никаких привилегий. Да, Олег и твой отец хорошо отнеслись ко мне, да, моя помощь во время пожара и по пути сюда помогла мне завоевать их расположение. Но подумай сам, что будет, если я выскажусь в твою защиту. Да и что я скажу?
– Правду, – чуть слышно проговорил парень. – Всю правду, какой бы она ни была.
– Какую правду, Женя? Ты обвиняешь меня?
– Ты врешь всем. Ты знаешь куда больше нас. Что происходит? Почему ты была уверена, что Олег примет нас? Почему ты, именно ты разбудила отца, когда начался пожар? Почему ты знала, что побег от военных удастся? Почему?! – вопросы посыпались бесконечным потоком, юноша задрожал, не в силах себя контролировать, вцепился побелевшими пальцами в спинку стула.
– Я ничего не знала, дружочек. Я надеялась на удачу. Побег был нашим последним шансом на спасение, во время пожара я первая услышала крики о помощи. Рыбаков принял нас из сострадания, он добрый человек, разве он мог бросить на произвол судьбы женщин и детей? Хорошо, если предположить, что это не ты поджег бункер, то кто? Кого ты поставишь на свое место? Никто не поверит ни тебе, ни мне.
– Ты не хочешь мне помочь. Я помогу себе сам. Завтра же скажу при всех, что я не поджигатель, не сволочь! Буду просить о милосердии, умолять отца, чтобы он разобрался во всем! – запальчиво воскликнул Женя.
– Сделаешь только хуже, – грустно заметила Марина.
– Хуже?! Куда уж хуже?! – парень вновь сорвался в крик. – Они плюют мне под ноги, они все ненавидят меня! Да лучше сдохнуть, чем так! И ты, ты… За что? Твое безразличие мне больнее, чем презрение отца!
Алексеева вздрогнула, ее глаза расширились, и в них проскользнуло что-то человеческое, несвойственное ей.
– Не надо так. Я – чужой человек, не привязывайся ко мне, дружочек. Будет хуже. Пожалуйста, – лицо Марины на мгновение стало совсем детским, из-за холодной маски опытной, повидавшей многое женщины вдруг показалась юная девчонка, когда-то давно, в день Катастрофы взвалившая на себя непосильную ношу. Алексеева испугалась самой себя, этих чувств, ей захотелось оттолкнуть этого наивного мальчишку, прогнать его прочь, чтобы он не смел, не смел искать у нее поддержки и защиты!
– Уходи. Пожалуйста, уходи, – попросила она, отворачиваясь.
– Я обязательно узнаю правду, – пообещал Женя, вставая.
Он вышел в коридор и добрел до своей каморки. Бросил взгляд на часы, показывавшие без пятнадцати шесть. Долгая беседа не принесла ничего, только растравила раны. Юноша поднял ведро и швабру и вышел в общий зал. Его терзали сомнения.
Завтрак принес свою череду унижений. Парня по-прежнему не принимали за общим столом, презрительно отворачивались, когда случайно встречались с ним взглядами. У Жени внутри ширился и зрел мучительный протест, готовый в любой момент вырваться наружу. Отчаяние поднималось волнами, душило, терзало. Наконец этот гнойник лопнул.
Евгений в сердцах пнул ведро ногой, и оно со звоном покатилось по полу, плеснуло грязной водой. Разговоры мгновенно стихли, и весь зал уставился на парня.
– Я не виноват! – крикнул он. – Меня подставили! Вы не хотите понимать, вы сделали меня жертвой! Затравили! Нелюди!
Олег Семенович поднялся было с места, чтобы вмешаться, но Егор опередил его.
– Кто тебя подставил? – мрачно спросил отец, глядя в сторону.
Женя отбросил швабру и с внезапной смелостью и поспешностью заявил:
– Алексеева!
В зале стало совсем тихо, все присутствующие затаили дыхание, ожидая продолжения.
– Ты обвиняешь Марину Александровну в поджоге? – недобро спросил Коровин-старший, опираясь руками на стол.
– Нет, я… – начал было парень.
– Я повторяю вопрос: ты обвиняешь Марину Александровну в поджоге? Ты хочешь сказать, что это она вылила бензин в шахту генераторной и подожгла его? – перебил осужденного отец.
– Нет, – выдохнул Женя. Правды он не знал. Ему вдруг стало ясно, насколько глупым и безнадежным было его положение. – Но…
Слова кончились. Никаких резонных аргументов не было, Марина была права. Своей выходкой он сделал только хуже. Опозорился при всех, закопал себя еще глубже.
Егор Михайлович тяжело дышал, справляясь с собственной яростью.
– Тогда закрой свой поганый рот и продолжай мыть пол. Не смей позорить честное имя женщины! Мало того, что ты – преступник-поджигатель, так еще и лжец! Пытаешься оправдаться за чужой счет! Ты должен быть благодарен за то, что тебе сохранили жизнь, но нет! Ты решил нагло врать при всех! – боль начальника бункера, тяжкое напряжение последних месяцев претерпели странные метаморфозы и превратились в ненависть к собственному сыну. Ненависть горячую, злую.
– Отец… – с мольбой прошептал Женя. – Отец, поверь мне.
– Закрой рот! – рявкнул Коровин. – За клевету ты будешь наказан. Марина Александровна, преступник обвинил вас в том, чего вы не делали. Решайте, как поступить с ним.
Алексеева не взглянула на юношу, скрестила руки на груди.
– С моей стороны не будет больше никакой помощи осужденному. Я проявила милосердие, пытаясь облегчить его тяжелую судьбу, но ошиблась. Пусть Евгений продолжает выполнять исправительные работы, к которым его приговорили, – хладнокровно ответила она.
Жене показалось, что на него вылили ведро ледяной воды. Он хотел кричать, оправдываться, но не мог выговорить ни слова. В зале снова стало шумно, послышался смех и обидные выкрики. Юноша, как в тумане, побрел к выходу.
– Тебя не отпускали, – раздался в спину голос Егора Михайловича.
Парень не помнил, что было дальше, перед глазами стояла пелена. Когда он очнулся, в зале почти никого не осталось. Женя бесцельно возил тряпкой по полу, не видя и не слыша ничего вокруг.
– Я тебя предупреждала, – одними губами сказала Алексеева, поравнявшись с ним, и пошла прочь.
День тянулся медленно и тяжело, но наступившая ночь была еще хуже. Сон не шел, в голове крутилась сотня мыслей, горестных и мучительных.
Юноша безуспешно пытался лечь поудобнее. Спина ныла от каждого движения. На ладонях вздулись кровавые мозоли. Женя хотел было подложить руку под голову, но тут же в нос ударил омерзительный запах грязной тряпки, который уже не отмывался едким коричневым мылом. Шел третий день монотонной, однообразной работы и унижений.
Парень сел, глядя на полоску света, пробивавшуюся из-под двери. На мгновение ее закрыла тень, раздались знакомые торопливые шаги. Евгений выждал несколько секунд и выглянул в коридор, стараясь не шуметь.
Марина куда-то торопилась. Она была одета в теплую куртку на меху, наряд явно не подходил для прогулок по бункеру.
Женя тихонько крался за ней. Женщина не заметила слежки, спеша к выходу. Парню показалось странным, что обычно осторожная Алексеева ни разу не обернулась, уверенная, что все уже спят, но он отбросил эту мысль, подгоняемый любопытством.
Часовой у выхода, кажется, совершенно не был удивлен ее визитом.
– Рыбаков в курсе, – коротко сказала ему Марина, кивая в знак приветствия.
– Да-да, он меня предупредил. Когда вас ждать обратно? – спросил мужчина, раскручивая вентиль гермодвери.
– Через полчаса. Я ненадолго. Пожалуйста, сделай так, чтобы никто не знал о том, что я выходила на поверхность, ладно? Олег Семенович очень просил, это его личное задание.
– Конечно же. Бона менте!
– Бона менте, – эхом откликнулась Алексеева и исчезла за дверью.
Фразой «Бона менте!», что по-латыни означало «С добрыми намерениями», напутствовали разведчиков, выходивших на поверхность. Эти слова давно стали своеобразным ритуалом. Считалось, что после этой фразы вылазка пройдет спокойно. «Бона менте» прижилось в трех бункерах, стало неким кодом, по которому узнавали своих. Сказавший эту фразу – уже друг. Мытищинец. Только военные этой фразы не приняли, придерживаясь собственных, особых порядков. Да и не считали их в городе своими, хотя прожили бок о бок двадцать послевоенных лет.
Женя затаился за поворотом коридора. Он вдруг вспомнил, что отец не сказал ему этих слов, когда напутствовал перед вылазкой. Он вообще не пришел проводить его. И все тогда забыли про традиционное «Бона менте». С тех пор все пошло наперекосяк. Полетело к чертям собачьим. Парень думал, что слишком давно не слышал этих слов. А из уст Марины они показались насмешливыми и чужими. Не было у нее добрых намерений. Даже невинная фраза традиционного ритуала обратилась в ложь. Вот и не верь потом в приметы!
Куда это собралась Марина глухой ночью? На полчаса на поверхность – что ей там нужно? Вопросов, как всегда, было больше, чем ответов.
Женский голос оторвал его от мрачных мыслей, парень вздрогнул.
– Ты что тут делаешь? – перед юношей стояла Светлана. – Отбой давно был. Иди спать.
Ее появление почему-то больно задело Женю: «Неужели я все-таки прав, и они с Мариной заодно?»
– А ты что здесь делаешь? – угрюмо спросил он.
– Я, в отличие от тебя, свободный житель бункера. Психолог, между прочим. Если тебе интересно, шла к часовому, он просил побеседовать с ним. А вот твое присутствие здесь удивляет. Следишь за кем-то? – подозрительно спросила Света.
– Слежу, – вдруг с вызовом сказал парень, сам от себя не ожидая такой наглости. – И очень хочу знать, куда это Алексеева шастает по ночам!
– Не твое дело, – слишком поспешно оборвала его Светлана. – Она получила секретное задание от Олега Семеновича.
– И откуда же тебе это известно? Марина только что сказала часовому, что никто не должен знать, что она выходила на поверхность. Мне гораздо интереснее, почему ты с ней общаешься, как давняя подруга! – Женю прорвало. Он сейчас ненавидел эту женщину всей душой. Такая же лживая и лицемерная, как Алексеева. Но он не мог заставить себя испытывать то же чувство к Марине, и собственное бессилие выводило его из себя.
– Потому что она мне симпатична. Если ты заметил, женщины вообще склонны дружить и секретничать.
– Вы познакомились не в бункере! – высказал свою внезапную догадку парень, сжимая кулаки от переполнявшего его негодования.
– В чистом поле, где волки воют! – съехидничала Света.
– Отвечай!
– Не наглей, – женщина предостерегающе подняла руку. – Иди отсюда, пока я не разозлилась.
– Я все равно узнаю правду! – зло прошипел Женя.
– Да всегда пожалуйста, ничего нового не найдешь. Ты переутомился. Иди, – чуть мягче сказала Света, подталкивая парня.
Женя выругался сквозь зубы и пошел прочь. В душе у него бушевали странные и страшные чувства. Что-то зрело, готовилось в бункере, но он не мог понять, что.
С этими мыслями он провалился в черный, тревожный сон.

* * *

Утро снова было холодным и безрадостным. Волна народного гнева утихла, в глазах товарищей осталось лишь презрение.
Женя бесплотной тенью сновал по убежищу, натирал шваброй полы, отжимал серую грязную тряпку, уже не пытаясь согреть окоченевшие пальцы.
Кожа на ладонях потрескалась и кровоточила, за ночь покрываясь коркой. От ледяной воды она лопалась и сочилась сукровицей.
К парню никто не обращался, казалось, он стал невидимкой. Прежние друзья проходили мимо, не замечая его. Анна Ивановна порой давала поручения и снова уходила, оставляя Женю наедине с его мыслями и тревогами.
Юноша мыл коридор, когда из комнаты появилась сонная и недовольная Марина. Время близилось к обеду, а женщина только встала.
– Доброе утро, – бросила она, проходя мимо.
Больше всего парню хотелось прижать ее к стене и вытрясти из нее всю правду – чтобы ее невозмутимое лицо исказилось болью, чтобы она страдала так же, как и он! Картинка в сознании получилась настолько яркой, что заставила Женю вздрогнуть.
Из ее кармана выпал скомканный листок бумаги. Юноша хотел ее окликнуть, но вдруг передумал, поднял записку и сунул себе в карман.
Дождавшись, пока Алексеева скроется за дверью, он развернул послание и прочел кривые строки.
«Декабрь, 19. Жди сигнала, Олег откроет дверь. Устрани Егора. Операция в 23:00. Рябушев».
– Девятнадцатое декабря, – в ужасе прошептал парень. – Завтра! Марина в сговоре с полковником! Этого не может быть!
«Что же делать, что делать?!» – металась в сознании отчаянная мысль. Нужно было спасать положение, но как? Олег тоже среди заговорщиков, Алексеева, единственный человек, который в последнее время мог что-то посоветовать, оказалась предателем. Бежать к отцу? Тот не послушает его. Он уверен, что это его сын поджег бункер, полон ненависти, которая застилает ему глаза.
Женю обожгла страшная догадка, которая давно крутилась где-то в мыслях, но он не решался высказать ее даже самому себе. Марина! Она устроила пожар! Она подставила его! Обезоружить ее, связать, убить… Нет. Поверят ей, слишком уж хорошо сыграна эта пьеса. «Как же тонко сыграла эта стерва! Она специально изображала равнодушие и дружбу, расшатала меня, вывела из равновесия, она знала, что я устрою истерику, пытаясь доказать всем свою невиновность, знала и обезопасила себя! Теперь никто и никогда не поверит мне. Я – идиот. Я – дурак! Что же я натворил… Как помочь, как все исправить? Куда бежать, что делать? Что задумали они с полковником? Что за операция начнется завтра в двадцать три часа? Почему Алексеева потеряла эту записку, она же должна была спрятать ее, сжечь и съесть пепел! Она хочет, чтобы я почувствовал свое бессилие, – решил юноша, прижавшись взмокшей спиной к холодной стене. – Не дождется! Что же делать, что делать?»
Парень бросился по коридору, еще сам не зная, куда, и налетел на Сергея, показавшегося из-за поворота.
– Выслушай меня! – крикнул Евгений, хватая его за руку.
– Не прикасайся ко мне!
Товарищ грубо оттолкнул его, Женя не удержался на ногах и упал на пол.
– Пожалуйста, Серега, выслушай! Я умоляю тебя! – он схватил друга за штанину, не отпуская. Лицо осужденного было перекошено таким ужасом, что Сергей не смог ему отказать.
– Говори. По старой памяти, у тебя минута, – процедил юноша, стряхивая его руку.
Евгений поднялся.
– Замышляется диверсия. Марина в сговоре с военными. Это она устроила пожар, я здесь ни при чем, Алексеева подставила меня! Прошу тебя, поверь. Нужно бежать отсюда. Я не знаю, что они задумали, но уверен, что скоро тут будет кошмар! – горячо зашептал он, протягивая записку. – Ты не знаешь, на что способны военные, что может сделать эта женщина, она не человек, она – чудовище! Нам нужно быстрее убираться отсюда!
Сергей пробежался глазами по листку, недоверчиво посмотрел на товарища. Во взгляде его отразилось внезапное сомнение и страх.
– Почему я должен тебе верить? Тебя осудили, всем ясно, что это ты.
– Меня подставили, как ты не понимаешь! – воскликнул парень. – Серега, послушай, надо сматываться отсюда. Собирать молодежь, всех, кто нам поверит, и валить!
– Куда? Если ты забыл, в этом городе остались всего два бункера – вояки и теплоцентраль. А им мы не нужны. Даже если я тебе сейчас поверю, не факт, что остальные поверят мне.
– Прошу тебя, помоги! Куда угодно, только не оставаться здесь! Надо бежать сегодня ночью. Завтра уже будет поздно. Собери всех, кто поверит, в этом коридоре к полуночи, я придумаю, как разобраться с часовым у двери, – глаза Жени лихорадочно блестели, руки тряслись.
– Что может случиться? Даже если Олег откроет дверь воякам, нас все равно больше. Вдруг это переговоры? – недоверчиво протянул Сергей, однако видно было, что он напуган.
– Ты не знаешь, на что способен полковник Рябушев, – прошептал Евгений. – С ним в сговоре Алексеева. Быть беде, задницей чувствую, быть беде!
Товарищ молчал, сомневаясь, но почему-то ему казалось, что Женя сейчас говорит правду. Где-то на подсознательном уровне он верил – а интуиция помогала выживать после Катастрофы. Когда в мире стало слишком много такого, чего не могли придумать даже самые изощренные фантазеры, только собственный внутренний голос иной раз спасал от смерти. Разведчик, не слушающий свое шестое чувство, был обречен. Разум Сергея тоже оказался на стороне осужденного. В конце концов, когда-то они дружили, и Коровин-младший был неплохим парнем, верным, надежным, он всегда был готов подставить плечо, выручить в беде. «Марина – чужая, Жека – свой, хоть женщина и кажется преданной общему делу. А что, если и правда она его подставила? Тогда все в корне меняется, и Алексееву стоит опасаться. А если он врет, решив снять с себя подозрения? Нет, такого ужаса не сыграет ни один актер. Неужели это правда? Неужели убежищу грозит страшная опасность? Женя был в плену у военных, он знает, о чем говорит», – товарищ напряженно думал, не в силах решиться.
– Хорошо, – наконец, сказал он. – Я не знаю, что будет дальше, но почему-то верю тебе. Попробуем свалить на теплоцентраль. С тебя химза и оружие, я приведу людей.
Евгений посмотрел на него с благодарностью и не смог сдержать вздох облегчения. Хоть кто-то ему поверил. Не все потеряно. Он непременно уведет хотя бы нескольких человек, не отдаст их на растерзание полковнику и его верной шавке – Алексеевой.
– Спасибо тебе, Серега! – с жаром воскликнул парень.

* * *

За ужином Женя то и дело ловил на себе пристальный взгляд Марины. Он сидел на полу, ковыряя ложкой в грибной похлебке, и поминутно поднимал голову. Заметив, что Алексеева снова смотрит на него, он встретился с ней глазами. Она покачала головой, поджала губы, будто предупреждая о чем-то, и снова отвернулась. У парня по спине пробежал предательский холодок. Подсознание тревожно шептало: «Что-то здесь не так!» Или это был страх перед неизвестностью? В любом случае, решение о побеге было принято. Лучше быть сожранными мутантами, чем попасть в лапы полковника. Даже смерть лучше, чем плен у Рябушева. Очень хотелось предупредить отца, но это означало – обречь свой план на провал. Егор не поверит сыну, и тогда все пропало.
В одиннадцать вечера заступила ночная смена дежурных, сменились часовые у дверей. Женя затаился в коридоре возле оружейной, старательно натирая тряпкой дверной косяк, выжидал, пока станет тихо. Наконец, жители разошлись по комнатам, в коридоре потушили основное освещение, оставив тусклые резервные лампы.
К полуночи в коридоре послышались торопливые шаги, показалась большая группа молодых людей. Взволнованные, испуганные лица, полные, однако, безрассудной юношеской решимости. Они поверили Евгению – единственные в этом мире. Жене хотелось обнять каждого из них, его переполняла бесконечная благодарность. «Нет времени на сантименты. Надо торопиться!» – одернул парень сам себя.
– Готов? – спросил Сергей, забирая из рук товарища автомат. – Нас восемнадцать. Шесть девчонок, остальные – парни.
– Из тех, с кем ты говорил, кто-то отказался от побега?
– Нет. Все, кому я доверяю, здесь. Предателей среди них нет, нас никто не видел.
– Хорошо. Одевайтесь, только тихо. Я сейчас вернусь, – пообещал Женя и поспешил по коридору.
Он замер у двери детской, прислушиваясь. Малыши мирно спали, в углу на матрасе посапывала Валентина, дежурная ночная няня. Юноша прокрался к кроватке, поднял на руки сына Марины. Мальчик даже не проснулся, причмокивая во сне губами.
Стараясь не дышать, Евгений на цыпочках вышел в коридор. Ребята стояли наготове, в костюмах химзащиты, с автоматами в руках. Девушки – бледные, но решительные, истинные девы-воительницы, с непривычки неловко держали в руках тяжелое оружие, на спинах некоторых были рюкзаки. Женя испытал гордость за них – непросто решиться бежать в никуда. Они, в свою очередь, смотрели на него, как на героя-спасителя. Коровин не знал, что Сергей говорил друзьям, но было видно, что его слова были приняты и поняты. По лицам беглецов было заметно, что они больше не считают Женю предателем и поджигателем. Теперь им тоже стало ясно, что это не так. В одночасье Евгений превратился из осужденного в руководителя отряда повстанцев, и эта мысль была бы приятной, если бы не сковывающий внутренности страх перед неизвестностью и огромная ответственность за жизни тех, кто поверил ему. Малейшая ошибка, один неверный шаг – и тогда они все окажутся в руках полковника. А Рябушев не простит им этого побега, и наказание будет страшным. Только бы все получилось. Только бы получилось.
Парень передал ребенка одной из девушек, она укутала младенца в одеяло, не задавая вопросов.
– Ребята, готовы? – шепотом спросил Женя. – По моей команде бежим и не задерживаемся. Ждите сигнала.
Он подхватил ведро и швабру, приоткрыл дверь, ведущую из коридора к выходу.
– Мне тут помыть бы, Анна Иванна приказала, – залепетал он с порога, стараясь не смотреть на часового.
Тот поднял голову от книги, благосклонно кивнул, не ожидая подвоха, и вновь углубился в чтение. Двадцать лет, проведенных в убежище, приучили его жителей к тому, что опасность кроется снаружи, а не внутри, поэтому дежурный у внешней двери совершенно не насторожился, увидев уборщика в столь поздний час.
Юноша повозил тряпкой по полу, оказался за спиной караульного. В считанные секунды он заткнул ему рот и сдавил горло.
Не ожидавший нападения мужчина захрипел, пытаясь вырваться, но Женя держал крепко.
Когда часовой потерял сознание, парень раскрутил вентиль на двери и бросился в коридор. Впопыхах натянул защитный костюм, опустил на лицо резиновую маску противогаза. Руки дрожали от волнения, Евгений не с первого раза сумел застегнуть ремень поверх куртки, теряя драгоценные секунды и от этого нервничая еще больше.
– Теперь бегом! – приказал он, справившись, наконец, с застежками.
В гробовом молчании группа покинула бункер, гермодверь захлопнулась за их спинами, отсекая путь назад.
Караульный лежал лицом вниз, не двигаясь.
Марина вышла из-за угла, устало огляделась вокруг, скрестила руки на груди.
– Идиот, – тяжело вздохнула она, обращаясь в никуда. – Женя, ты идиот.
Женщина подошла к часовому, похлопала его по щекам, приводя в чувство. Мужчина закашлялся, растирая горло, ошалело озираясь вокруг, пока Алексеева закручивала вентиль.
– Ты как, в порядке? – спросила она, помогая ему подняться. – Извини, что так вышло, ладно? Иди, попей чаю, я подменю тебя на дежурстве. Никому пока не говори о том, что произошло.
– Я обязан… доложить! – сдавленно прохрипел караульный.
– Все идет по плану. Рыбаков в курсе, он уже спит, не тревожь его. Утром я сама сообщу Олегу. Отдыхай. Доброй ночи.

* * *

На улице было холодно, ночное небо затянулось серыми тучами, но снег прекратился. Отряд беглецов пробирался по сугробам, оставляя глубокие следы. – Женя впереди, по центру – девушки с младенцем, окруженные парнями с автоматами.
Парень тревожно размышлял. Куда идти дальше? На теплоцентраль? А кто сказал, что там не найдется предателей, сговорившихся с военными? Евгений был уверен, что Марина и полковник не простят ему этого побега, и если ребята попадутся им в руки, на милосердие можно не рассчитывать. Тем более, он украл сына Алексеевой, такое не прощают. Парень уже и сам не знал, зачем он взял с собой малыша, на пути в неизвестность младенец будет обузой. Но почему-то ему казалось очень важным не отдать ребенка в руки Рябушева. Только бы получилось. Только бы снег успел замести следы, прежде чем в убежище обнаружат пропажу.
Отряд бежал в сторону станции, девушки тяжело дышали сквозь фильтры противогазов, но не жаловались. Беглецы торопились, оскальзывались на выбоинах в асфальте, поддерживая друг друга под руки. Женя поминутно оглядывался назад, боясь погони, но все было тихо. Город спал, укутанный белым одеялом, мутанты не тревожили случайных путников. Ребята перешли запорошенные снегом ржавые рельсы, обогнули громаду поезда.
– Жень, нужен привал, – окликнул его Сергей, поддерживая под локоть одну из девушек. Настя, его боевая подруга, хромала и морщилась от боли, она поскользнулась, упала и подвернула ногу.
– Понял, – коротко кивнул парень.
Впереди показался уже знакомый торговый центр. От входа свернули вниз, в подвал, по стертой от времени лестнице. Женя высветил фонарем влажные своды, нервный, дрожащий луч зашарил по углам.
– Все чисто, за мной!
Беглецы расположились на отдых, не снимая противогазов, двоих юноша оставил у выхода с автоматами наизготовку, остальные сели у стены. Девушки перешептывались вполголоса, собравшись в круг. Подруги помогали Насте расшнуровать берцы и наложить на ногу повязку.
Сергей сел рядом с Женей, достал из рюкзака карту.
– Куда дальше, командир? – серьезно спросил он.
Юноша смотрел жестко и уверенно. В голове было ясно, тревога и страх исчезли на время, уступив место сосредоточенной решимости. Прежний, сломленный издевательствами полковника Женя, жалкий поломойка, остался в прошлом, за толстыми стенами бункера, в безопасности и тепле. На смену ему пришел суровый, решительный молодой мужчина, который теперь отвечал за девятнадцать невинных жизней. Парень не узнавал сам себя, но времени на рефлексию не оставалось. Его занимали куда более важные мысли, и почти принятое решение ему очень не нравилось.
– Я не уверен, стоит ли нам идти на теплоцентраль, – наконец, сказал он, разглядывая карту в свете фонарика.
– А куда еще?
– Возможно – по железной дороге, в сторону Москвы. Будем стучаться в метро, там нас не достанут. Ближайшая отсюда – станция Бабушкинская, вот она. Если поторопимся, успеем до рассвета.
– Хрен его знает, дойдем ли, – задумчиво протянул Сергей. – А если не откроют? Тогда как?
– Я не знаю. Знаю только, что обратно нам точно нельзя. На теплоцентраль – тоже. Это глупо, наверное, но меня наизнанку выворачивает от этой мысли. Нам туда нельзя. Никак. Совсем.
Товарищ внимательно взглянул на Евгения – он понимал, о чем речь. Тот же внутренний голос советовал ему поверить, и он больше не имел права сомневаться.
– Бабушкинская, говоришь? Хорошо. Попробуем туда. Запасов еды хватит дня на три, а потом нужно будет что-то выдумывать. В рюкзаках – медикаменты, какие удалось уволочь: активированный уголь, анальгин и две ампулы промедола. И все. Еще с собой консервы – шесть банок, да пакет сушеных грибов. Эх, знал бы ты, как я эти консервы с кухни тырил, – вдруг засмеялся Сергей, пытаясь разрядить напряжение, буквально физически ощутимое.
– Мне гораздо интереснее, как ты народ уболтал поверить, что не я бункер поджег, – устало улыбнулся Женя, тепло глядя на друга.
– Ну, как? Девки, как услышали, что тебя подставили, чуть слезу не пустили, бабы всегда жалостливые. А парням сказал – сам верю, значит, и вы поверьте. Да и надоело всем тебя лицом в грязь тыкать. Думаешь, мы – звери? Да нет, ты нам друг, сомнения все же были. Да и никогда ты никому плохого не делал, всегда помогал только. Ну, ссорились порой, а кто не ссорится? Ты не держи зла, у нас все сгорело к чертовой матери, все вещи, все книги. Нужно было пар спустить, ты под горячую руку попался. А как пришли в себя – начали думать, что да как, кто прав, кто виноват. И вышло – зря над тобой издевались. Мы все на твоей стороне, все заодно. Теперь у нас общее дело, мы должны выжить. Все вместе. Мы верим тебе и пойдем за тобой, куда скажешь, – серьезно произнес Сергей, склонив голову в знак уважения.
– Спасибо тебе. Нужно двигаться сейчас. Чем скорее, тем лучше. Всего десять километров. Два часа ходу по прямой. До рассвета доберемся, – устало ответил Женя, но в его глазах светилась радость.
Он скомандовал отряду отправление, сам присел рядом с Настей.
– Ты как, идти можешь? Есть ампула с обезболивающим, как совсем тяжко станет, поставим укол.
– Могу, но с трудом. Пока не нужно. Я справлюсь, – Анастасия изо всех сил пыталась не показать свою слабость, но глаза за окулярами противогаза выдавали ее.
– Если что, понесем на руках. Мы дойдем, непременно дойдем и спасемся. Ты мне веришь?
– Я верю, – вымученно улыбнулась девушка.
– Отряд, вперед! Девушки – в центре, ребята – по трое по краям, двое со мной впереди, трое с Серегой сзади. Замыкающим внимательнее, автоматы наизготовку. Ну, с богом!
Женя поспешил к выходу из подвала, замер у провала двери, вглядываясь в темноту.
– Все спокойно, идем, – скомандовал он. Беглецы молчаливым строем последовали за ним.
Ожидание опасности дисциплинировало, шли в полном молчании, две девушки поддерживали под руки хромающую Настю, одна прижимала к себе младенца. Еще две шагали рядом с замыкающими, решительно сжимая в руках автоматы. Юные, напуганные до предела, уставшие, но ни словом, ни взглядом этого не показывавшие. Их окружили кольцом, ощетинившись оружием, молодые люди – привычные к вылазкам на поверхность, бывалые разведчики. Они сосредоточенно глядели в ночной сумрак, готовые любой ценой защищать своих боевых подруг.
Отряд снова вышел на железную дорогу. Это был самый безопасный путь, все время по прямой, впереди и позади ничего не загораживало обзор. Под ногами замелькали заснеженные шпалы, потянулся бесконечный серый забор, ограждавший пути.
В свете фонарей блеснула темная гладь реки Яузы, не замерзшая, бурлившая пузырями. Женя остановил товарищей и первым прошел по железнодорожному мосту, проверяя его на прочность. После моста река убегала в коллектор и текла по территории «Метровагонмаша» под землей. Юноша осторожно ступал по выщербленному бетону. Ноги по щиколотку проваливались в снег, один неверный шаг – и конец. В какой-то момент ступня провалилась глубже, чем обычно, разведчик отпрянул, пошатнулся и упал навзничь. Один из ребят бросился ему на помощь, помог подняться. В провале плеснула река, Женя завороженно глянул вниз, пытаясь унять бешеное сердцебиение.
– Осторожнее, – предупредил командир, помогая девушкам обойти препятствие. Беглецы поторопились вперед, кожей ощущая опасность, скрытую под черной водой.
Впереди показалась станция Тайнинская. Между деревьями стояли почти по крыши вросшие в землю деревянные домики, похожие на огромные сугробы. Мрачные и страшные, они утопали в черной чаще, с каждым годом все больше сливаясь с лесом. Разведчики напряженно вглядывались в темноту, больше всего на свете боясь увидеть знакомые тени в зеленоватых отсветах. Но все было тихо. Слишком тихо и спокойно. Отряд шел быстро, насколько позволял глубокий снег и хромающая Настя. Город провожал их ледяным безмолвием, но каждому казалось, что спиной он ощущает чужой и зловещий взгляд. Нет, не мутантов, не погони, это было другое чувство. С таким просыпаешься посреди ночи в тишине, без причины, разбуженный будто бы чьим-то пристальным взором, и до боли вглядываешься в темные стены своей комнаты, которая вдруг становится жуткой и враждебной. Это были глаза мертвого мира, а он не любил погубивших его людей. С каждой минутой их шаги все замедлялись, будто неведомая сила мешала идти.
– Ребята, нам нужно вперед! Нам нужно идти! – с мольбой прошептал Женя, оборачиваясь к друзьям. Как и всем, каждое движение давалось ему с огромным усилием, ощущение опасности давило, сковывало отчаянным ужасом.
– Нам нужно идти! – громче повторил командир. Еще несколько неуверенных, усталых шагов. И еще громче: – Нам нужно идти!
Евгению показалось, что в воздухе со звоном лопнула невидимая струна. Мучительная, тяжелая жуть отступила, скрылась в ночном небе, даже дышать стало легче. Это почувствовали и его товарищи. На душе вдруг стало радостно и легко, хотелось скорее идти вперед. Отряд поспешил покинуть неприятное место.
Позади осталась платформа с рухнувшим навесом, а впереди уже был виден мост кольцевой дороги, Мытищи заканчивались, начиналась Москва. По обе стороны путей серыми заброшенными коробками стояли дома, они провожали путников провалами окон, смотрели вслед, как живые, но беглецов это уже не пугало. Их охватила странная эйфория, все тревоги растворились в морозном воздухе, неизвестность больше не казалась большой бедой. Каждый был уверен, что все будет хорошо. Очень хорошо.
Женя первый почувствовал неладное, тревожно оглядываясь вокруг. Его волнение передалось товарищам, девушки остановились, приглядываясь и прислушиваясь, младенец проснулся и заворочался на руках. Парни сняли автоматы с предохранителей, готовые стрелять в любую секунду. Вокруг было тихо и темно, фонарики освещали рельсы на десять шагов вперед, а дальше все тонуло в чернильном сумраке. Радость последних минут испарилась без следа, уступив место напряженному молчанию. Разведчик еще раз оглянулся назад, высветил убегающие в сторону Мытищ рельсы. Нет, ничего.
– Идем, – тихо скомандовал Женя.
Несколько минут шли молча, было слышно лишь тяжелое дыхание сквозь фильтры противогазов и скрип снега под ногами.
Свора собак появилась тихо и как будто из ниоткуда. Они выследили свою добычу и атаковали, мгновенно и безжалостно. Загремели запоздалые выстрелы, истошно завизжала девушка. Твари с рычанием бросались на людей, раздирали клыками химзащиту, сбивали с ног. Перепуганные, не ожидавшие нападения беглецы бросились в разные стороны, парни закрыли собой девушек. В темноте полыхали вспышки беспорядочных очередей, взвыл раненый пес, уползая во мрак. Хрустнули под натиском беспощадных челюстей человеческие кости, полный боли крик оборвался, заметался эхом и стих. Отряд отступал, продолжая палить наугад, в панике промахиваясь.
Женя оступился, запнулся об рельсы и полетел в снег. Над ним нависла оскаленная морда собаки, под спутанной жесткой шестью перекатывались стальные мышцы. Парень извернулся ужом, не ожидая от себя настолько молниеносной реакции, ударил тварь прикладом по горлу. Пес зарычал от боли, отскочил и вдруг упал, подстреленный. Забил огромными лапами, истекая кровью, заметался в предсмертных конвульсиях. Евгений вскочил, не зная, кого благодарить за свое чудесное спасение, несколько раз выстрелил наугад в темноту.
Вдруг послышался отчаянный женский вопль и надрывный плач ребенка – и вновь все стихло. Свора исчезла так же быстро, как и появилась, утаскивая с собой добычу.
– Нет… Нет! – Женя первым понял, что произошло, бросился следом за стаей, но через несколько шагов остановился. О погоне не могло быть и речи. Да и никакого смысла в ней не было. Твари унесли с собой младенца, и, скорее всего, он был уже мертв. Командир безнадежно опустил автомат.
«Теперь, если Марина и полковник поймают меня, моя смерть будет долгой и мучительной», – мрачно подумал парень.
Собаки лишили жизни четверых. Погиб Борис, оставшись лежать в луже горячей крови, блестевшей темно-красным в свете фонарика. Где-то дальше, на путях, в темноте нашел свое последнее пристанище растерзанный Андрей. Свора утащила Ольгу и младенца, которого девушка пыталась любой ценой защитить. У Жени в ушах до сих пор стоял их предсмертный крик.
Юноша вернулся к отряду. Беглецы окружили лежавшего на земле товарища, он был еще жив. Девушки судорожно всхлипывали, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания, парни молчали, безнадежно глядя на друга. Он был уже не жилец. Острые клыки тварей вспороли ему живот, внутренности дымились паром на морозе. Несчастный стонал от невыносимой боли, вцепляясь пальцами в снег. Жене подумалось, что так, наверное, цепляются за жизнь.
– Не хочу… не хочу умирать… – шептал парень. У него на губах вздувались кровавые пузыри, противогаз валялся рядом, ненужный.
Беглецы смотрели на командира, ожидая его решения, а тот отдал бы все на свете, лишь бы сейчас не принимать его.
– Прости меня, если сможешь, – горько прошептал Евгений, поднимая автомат. Одинокий выстрел громыхнул в тишине, обрывая жизнь.
Отряд замер в молчании, с трудом осознавая страшную потерю. Пятеро из двадцати человек. Слишком много для несчастливой случайности. Из-за бетонного забора слышались возня и лай, звуки разрываемой плоти. Псы поделили свою добычу и отправились прочь, оставив беглецов в покое.
– Нужно идти дальше, – наконец, выговорил Евгений. Его мутило, перед глазами стояло перекошенное от боли лицо друга, которого ему пришлось добить. «Сейчас не время. Не время. Дойдем – тогда ты обдумаешь все, оплачешь погибших. Ты должен довести живых! Ты в ответе за них!» – сам себя уговаривал юноша.
Двинулись молча, до рези в глазах всматриваясь в темноту. Снова потянулись по сторонам безрадостные пейзажи мертвого города, серый бетонный забор и полуразрушенные коробки домов.
За спинами путников небо медленно светлело, близился рассвет. На пару минут устроили привал, не спуская настороженных взглядов с темных провалов в заборе. Сергей остановился рядом с Женей, в свете фонарика сверяясь с картой. Оставалось немного, в паре сотен метров была видна станция, откуда можно было выйти в город и двинуться по прямой.
Отряд поднялся на платформу Лосиноостровская, через разломанные турникеты вышли в город. Вперед, насколько хватало взгляда, уходила длинная улица. Пятнадцать минут ходу – и метро Бабушкинская.
Настя хромала и морщилась от каждого шага, по ее лицу под противогазом текли слезы, но девушка мужественно продолжала идти вперед. Она не жаловалась, молча терпела боль, но быстрее двигаться не могла.
– Сильно болит? – участливо спросил Женя, поравнявшись с ней.
– Терплю пока, – она попыталась улыбнуться.
– Серега, иди вперед, – скомандовал парень. – Залезай.
Он присел, помогая Насте влезть к нему на спину, охнул, выпрямился.
– Спасибо, – прошептала девушка. Она была бесконечно благодарна ему и сейчас со стыдом вспоминала, как отворачивалась тогда, в убежище, когда парень появлялся в общем зале, как лично плюнула в него после суда.
– Прости меня. Я ошибалась на твой счет, – тихо сказала она.
Евгений не ответил. Ему было тяжело, но выглядеть слабым в глазах тех, кто доверился ему, он не мог. Ужасы плена и унизительное наказание в бункере лишили его последних сил. Юноша с отвращением к себе думал, что раньше он мог бы бежать с такой ношей больше часа, а теперь едва переставлял ноги, задыхаясь в противогазе. Жалкая оболочка – тело, оно казалось теперь чужим, раздражало своим бессилием. Хорошо хоть, идти оставалось совсем немного.
Шли медленно, осторожно, внимательно глядя на дорогу и в темные глазницы окон, ожидая худшего. Одни в незнакомом районе, усталые, напуганные и замерзшие.
Покосившуюся красную букву «М» беглецы увидели издалека, ускорили шаг. Темнота вокруг становилась серой, светало.
Вниз по короткому эскалатору спускались, окрыленные радостью, позабыв все правила безопасности. Дошли, дошли! Вот оно, спасение, наконец-то, всего пара минут – и можно будет больше не бояться. Ветхие ступени скрипели – вот-вот рухнут вниз, унося с собой незваных гостей, но путники, казалось, не замечали этого, спеша к заветной цели.
Станция встретила их закрытой гермодверью.
– Откроют. Не могут не открыть. Не зря шли, надо подождать, совсем немного! – слышались обрывки фраз.
Женя торопливо выстукивал азбукой Морзе сигнал SOS. Повторил трижды. Тишина. Еще раз. Еще. В ответ – по-прежнему молчание.
У Сергея сдали нервы, он заколотил по толстому металлу изо всех сил, сбивая кулаки до крови. Эхо заметалось под сводами, отразилось от стен и стихло.
Отряд замер в молчании. Нет, ни звука. Никто не откроет двери незваным гостям. Станция Бабушкинская была мертва уже очень давно.
Одна из девушек всхлипнула – жалко, обреченно. Безнадежность навалилась на людей тяжелым, неподъемным грузом. Все кончено. Дальше некуда, спасительная цель оказалась недоступной, впустую потрачены время и силы, ни за что погибли пятеро товарищей.
– Что дальше? – спросил один из ребят, пристально глядя на командира, ища поддержки и определенности. «Ты знаешь, что делать дальше! Спаси нас!» – глаза товарища были красноречивее слов.
– Переждем день, а там посмотрим, – ответил Женя, опускаясь на пол. У него не было сил.
Ему казалось, с того злополучного дня, когда его отряд вышел на поиски дневника Алексеевой, все пошло не так. Каждое его действие было неправильным, он рвался, бежал, выбиваясь из сил, но ошибался и падал, загоняя себя в тупик.
На парня навалилась бессильная злоба.
– Да как так-то?! – выкрикнул он, ударив кулаком в гермодверь. Нет, ничего. Молчание в ответ.
– Ты не виноват, не кори себя. Никто не мог знать, что так выйдет. Ночью мы вернемся назад, – тихо, ободряюще сказал Сергей, садясь рядом. – Будем проситься в убежище теплоцентрали. Пару дней переждем в Мытищах и пойдем. На Новомытищинском проспекте есть церковь, там глубокий подвал, наши кода-то давно там сделали захоронку, может, чего еще осталось. Спрячемся там, оставим парней охранять девчонок и сходим на разведку. Зря мы сюда пришли. В метро нам делать нечего. Но кто же знал, что все так будет?
– В подвале церкви? У вояк под носом? – безнадежно возразил Женя.
– Хочешь что-то спрятать – положи это на виду. Им не придет в голову искать нас так близко к своему бункеру. Ребят, у нас привал до темноты. Вадик, Миша – с автоматами наверх, через пару часов сменю вас. Виталий, ты со мной в караул здесь. Остальные – отдыхайте, набирайтесь сил, – скомандовал Сергей. Женя с благодарностью взглянул на него. Ему нужно было отдохнуть. Он устроился у гермодвери, прижавшись головой к холодному металлу, и тотчас провалился в тяжелое забытье.

* * *

Сергей разбудил его, когда на улице стемнело. Женя растер окоченевшие руки, тряхнул головой, прогоняя остатки сна. Поднялся по короткому эскалатору, согреваясь, на улице огляделся. Ночь уверенно вступала в свои права, с неба сыпались мелкие колючие снежинки. По сугробам мела поземка, следы беглецов за день исчезли, будто их и не было. Наконец парень спустился вниз и скомандовал отправление.
Настя не смогла подняться. Ее нога, синяя, распухшая, не влезала в ботинок, девушка стонала, ее мучил жар.
– Жень, нужно обезболивающее, – попросил Сергей, с мольбой взглянув в его глаза.
Командир покусал губы под противогазом. Эти две ампулы с промедолом могли бы очень пригодиться, если вдруг что-то случится. Почти мгновенно действующее обезболивающее можно было вколоть в мышцу прямо через химзащиту, и терять последние ампулы было жаль. Женя взглянул на Настю и устыдился своих мыслей. С девушки сняли противогаз, несчастная лежала у стены, иссиня-бледная, и тяжело дышала.
– Сделай ей укол. Понесем по очереди, – решил юноша.
По тому же маршруту, вдоль путей, отряд возвращался обратно в родной город. На этот раз ночь была благосклонна к беглецам. Шли быстро, без препятствий, спешили скорее оказаться в Мытищах. Там было проще. Там все было знакомо. С затаенной тревогой ребята оглядывали место их встречи с собаками, на пару мгновений остановились в молчании, отдавая последнюю почесть погибшим друзьям. Тела Бориса на рельсах уже не было, собаки сожрали свою добычу. Снег за ночь скрыл следы крови. Мир без людей тщательно оберегал свои тайны.
Дорога заняла всего пару часов, показавшись куда короче, чем путь в метро.
Знакомый торговый центр выступил из темноты, приветственно подмигнул красными облупившимися панелями. Беглецы облегченно вздохнули. Сергей передал Настю товарищу, пошел рядом с Женей впереди. Вдалеке уже показался черный купол храма. Совсем чуть-чуть. Еще каких-то несколько минут. Только бы добраться без приключений.
Анастасия давно была без сознания – горячая, слабая. Ее несли на руках по очереди, безжизненную и жалкую. Евгений оглянулся. «Не выживет», – грустно подумал он. Без медикаментов, без нормальной еды и тепла Настя была обречена. Сергей заметно нервничал, то ускорял шаг, уходя вперед, то возвращался. Он молчал, но движения, суматошные, дерганые, выдавали его истинные чувства.
«А ведь он любит ее. Может, надежда еще есть?» – горькие, тоскливые мысли роились у командира в голове. Не хотелось думать о смерти. Но она была рядом, стояла за плечом.
Высокие стены храма белели в темноте, строгий лик Христа сурово взирал на путников.
«Ты не помог мне, Боже. Какой от тебя толк?» – про себя попенял ему Женя. И тотчас ужаснулся своему богохульству.
– Защити нас. Пожалуйста, – прошептал он.
В церкви было тихо и сыро, ветер не мог пробраться сюда, за толстые стены, но сквозь рухнувшие перекрытия купола на пол нанесло снега. Высокие своды темнели над головой, такие же далекие, как небо. На стенах сохранились остатки росписи, растрескавшиеся от времени, кое-где потекшие. Фигуры архангелов причудливо изогнулись на вздыбившейся от влаги штукатурке и теперь казались сюрреалистическими монстрами. Новые святые нового мира. На восточной стене кое-где по-прежнему висели иконы, но позолота с окладов отвалилась, изображения почти стерлись. Некоторые упали на пол и остались лежать навсегда, никому не нужные. В новом мире верили в другое, а старая вера была забыта, вычеркнута и доживала свои последние дни здесь, в густой темноте давно заброшенного алтаря.
Женя вспомнил вдруг, как мама в детстве учила его креститься перед иконой, и как сильно отругал его отец, увидев это. И сейчас юноше неосознанно захотелось повторить этот ритуал родом из детства, а потом упасть на колени и молиться со слезами, прося о помощи высшие силы. Ему стало до боли жалко брошенные, умирающие от времени и влаги образа, так ведь нельзя, неправильно, они должны быть рядом с людьми, они должны помогать жить, а не догнивать, никому не нужные.
– Господи, помоги! – в безотчетном порыве воскликнул Евгений. Товарищи обернулись к нему, но в их глазах были понимание и поддержка.
Парень закрыл глаза на пару мгновений, чувствуя, как ему становится легче и спокойнее. Вдвоем с Сергеем они подняли тяжелую крышку подвала и спустились вниз. Из сырого и темного помещения пахнуло затхлостью. Парни освещали фонариками кирпичные стены, покрытые белесым налетом, кольцом окружив спутниц.
– Отбой. Все тихо, – наконец, скомандовал Евгений, обойдя подвал по периметру.
Двое заняли позицию возле лестницы, остальные положили автоматы на пол, устало усаживаясь у стен. Не было сил на разговоры, нелегкий путь измотал беглецов.
– Ребята, сюда, помогайте, – крикнул из дальнего угла Сергей.
В полу обнаружилась еще одна крышка. Втроем удалось ее поднять. Несколько лет назад разведчики из бункеров автоконструкторов и «Метровагонмаша» устроили здесь что-то типа склада на случай непредвиденных обстоятельств, и вот они настали.
– Одеяла, сменные фильтры, пара мотков проводки, три ружья, правда, скорее всего, нерабочие и ржавые насквозь, – перечислял парень, вытаскивая из захоронки простые сталкерские богатства.
Беглецы снимали противогазы, почувствовав себя в безопасности, располагались на ночлег, сооружая из найденных покрывал спальные места. Девушки вскрывали консервы. Потихоньку уходило напряжение, послышались разговоры.
Сергей опустился на колени возле Насти, что-то шептал ей. Она открыла глаза, попыталась сесть, но не сумела.
– Холодно, – простонала несчастная. – Больно.
– Держись. Пожалуйста, держись, – уговаривал парень, укрывая подругу одеялом.
Он перевязал ей ногу – огромную, распухшую и страшную, гладил по волосам, положив ее голову себе на колени.
Когда девушка уснула, Сергей подошел к Жене, сел рядом с ним, прямо на пол.
– Нам нужны медикаменты. Чем скорее, тем лучше. Я вколол ей последнюю ампулу обезболивающего. Где-то надо достать антибиотики, – он говорил быстро, взволнованно, но в голосе сквозило отчаянье. Разведчик прекрасно понимал, что в городе давно уже негде взять нужные лекарства. Их утащили под землю, в убежища, и единственным спасением мог стать только бункер теплоцентрали.
Евгений зябко поежился от мысли о нем, интуиция по-прежнему шептала, что не стоит туда ходить, но выбора не оставалось. Нужно было успокоить ребят, обнадежить Серегу, оправдаться перед самим собой:
– Знаю. Как стемнеет, я пойду в разведку.
Евгений встал и пошатнулся от усталости.
– Тебе нужно поспать. Я приму караул, ложись, – кивнул товарищ, забирая у него автомат.
Парень взглянул на него с благодарностью и устроился у стены. Ему показалось, он едва успел закрыть глаза, как Сергей разбудил его.
– Уже ночь, – сообщил он, отдавая Жене открытую банку консервов. – Кстати, это – последняя, тебе оставил чуть-чуть.
– Спасибо. Что-нибудь придумаем. Ты останешься здесь за старшего. Если что-то случится, уходите на теплоцентраль сами, не ждите нас, – парень запустил руку в банку и жадно облизал пальцы. Только сейчас он понял, насколько голоден, вспомнив о том, что не ел больше суток.
– Вернись живым, ладно? – как-то по-детски жалобно попросил товарищ.
– Как Настя?
– Ей хуже. Не приходит в сознание, – тихо сказал Сергей. Его взгляд был умоляющим, полным ужаса и боли. Женя не мог смотреть ему в глаза. Анастасия была обречена. Но не хватало духу сказать это вслух.
Юноша поднялся.
– Никита, ты со мной, – скомандовал он. – За меня останется Серега. Надеюсь, скоро вернемся. Бона менте!
Те, кто не спал, откликнулись – «Бона менте!» – и в этом напутствии была вся их надежда и тревога. «Я должен их спасти! Как угодно, хоть сам сдохнуть, но спасти!» – упрямо подумал Евгений, оглядывая свой маленький отряд.
Разведчики торопливо натянули противогазы и вышли в холодную ночь. На улице снова было тихо, шаги казались слишком громкими в спящем городе. Снег предательски хрустел под ногами, даже напряженное дыхание было отчетливо слышно.
Женя шел впереди, внимательно осматриваясь вокруг. По спине бегали нехорошие мурашки тревожного предчувствия. Не мелькнет ли тень, не послышится ли вдалеке странный, непривычный звук? Нет, показалось, почудилось. Тишина.
Никита не отставал ни на шаг. Шли в темноте, не включая фонарей, по длинному прямому проспекту в сторону городского парка, надеясь отыскать короткий путь до теплоцентрали. Впереди чернел лес, но даже за все блага этого мира ребята не приблизились бы к нему. На перекрестке Евгений остановился, задумался. Если свернуть правее, на улицу Колпакова, через какое-то время можно выйти на шоссе, которое ведет вдоль ограды ТЭЦ. Путь неблизкий – несколько километров по узкой дороге, через разрушенные кварталы. Какие твари там водятся, одному богу ведомо. Но Женю пугали сейчас совсем не мутанты.
Парень нервничал. Совсем рядом был бункер военных. Территория части заканчивалась как раз там, куда они направлялись.
– Последи за дорогой, – кинул Женя через плечо, разворачивая карту. Никита не ответил. Вокруг царила тишина, было слышно, как с ветвей деревьев падает снег.
Хлопок, раздавшийся сзади, показался неприлично громким в безмолвии города. Евгений запоздало повернул голову. Его спутник лежал ничком на земле, в капюшоне плаща химзащиты дымилась кровью аккуратная черная дырка. Разведчик в панике обернулся, сердце зашлось в сумасшедшем галопе.
Она стояла у забора, спокойная, в своей неизменной теплой куртке, без всякой защиты, и насмешливо смотрела на юношу.
– Ты! – в ужасе прошептал Женя, пятясь назад. Спиной наткнулся на что-то, почувствовал, как сильные руки схватили его.
Пленник метался, пытаясь вырваться.
– Будь ты проклята! Ненавижу! Ненавижу! – кричал он, до боли выворачивая запястья.
Марина неторопливо подошла к нему, обняла за плечи, свободной рукой сдернула с него противогаз и приложила к его лицу кусок ткани.
– Тише, дружочек, тише, – зашептала она.
Женя непроизвольно вдохнул сладковатый запах.
– Нет… – последним усилием выговорил он и провалился в черное небытие.

Глава 8
Вся правда

Юноша приходил в себя долго и мучительно. Руки затекли до боли, глаза открывались с трудом. К горлу тяжелым комком подступала тошнота. На лице ощущались холодные капли воды.
Когда зрение прояснилось, Женя разглядел хорошо знакомый кабинет полковника. Темный дубовый стол, покрытый зеленым сукном, в углу стоит телефонный аппарат, черный, с диском, как на картинках из советских книг. «Зачем здесь телефон?» – проскользнула случайная, ненужная сейчас мысль. В голове было пусто, не было ни страха, ни сомнений, казалось, все уже не важно. Все кончено.
Рябушев сидел за столом, склонившись над стопкой документов, как всегда, аккуратный, в идеально чистом и выглаженном кителе, на погонах блестели три золотые звезды. Руки офицера были затянуты в белоснежные перчатки, такие неуместные, даже неприличные в мире после Катастрофы. Напротив него расположилась Марина. Она водила карандашом по карте, что-то показывая Андрею Сергеевичу. Женщина не была пленницей, это становилось очевидно сразу. Скорее – помощницей? Соратницей? Кем?! Жене вдруг стало невыносимо больно. На него нахлынули воспоминания о минувших днях, о полных страха ночах. За что она предала его? Что ей пообещал полковник, почему Алексеева это сделала? «Я ей верил. Знал, что все будет так, но до последнего надеялся, что ошибся. Почему, почему? За что? Пожалуйста, пусть все это будет ночным кошмаром! Только не она, кто угодно, отец, друзья, пусть все отвернутся и предадут, но не Марина! Она нужна мне, я погибну, умру, если все это правда!» – беззвучно умолял юноша.
Но это был не сон. Парень очнулся прикованным наручниками к трубе, руки вытянуты вверх, голова безвольно склонилась на грудь. От каждого движения в тело будто вонзались иглы. Пленник тихо застонал, не в силах справиться с душащим его горем.
– Андрей, – кивнула Алексеева, указывая на него. В ее глазах стояли слезы. Женя смотрел, не в силах оторваться, он не понимал. Что происходит? Кто она такая? Марина с первого дня их встречи была для него загадкой, тайной, она жалела его, но каждый раз предавала. Спасала и снова топила, играя с ним, как кошка с мышью. Что она чувствует, во что верит? Пленник шептал про себя, как молитву: «Пожалуйста, скажи, что ты невиновна. Скажи, что ты не предавала меня!» Женщина слышала его, читала по губам и смотрела, смотрела, смотрела…
Командир бункера поднялся с места, отложив карандаш. Буднично, бесстрастно взглянул на парня, будто они виделись каждый день.
– И снова добро пожаловать, – усмехнулся полковник. Что-то очень нехорошее было в его взгляде. Женя внутренне сжался, ожидая удара, но его не последовало.
– Вы… – простонал юноша. – Снова вы.
– Где твои товарищи? – прямо спросил Андрей Сергеевич, не разводя церемоний.
Юноша с ненавистью взглянул на своего мучителя. Он готов был убить его, если бы мог: этот чистенький, самодовольный офицер отобрал у него Марину, отобрал дом, отца, все, что было ему дорого. Нет, он не скажет полковнику ни слова. Тянуть время, как можно дольше. Ребята должны успеть бежать. Должны добраться до теплоцентрали, попросить защиты и убежища. Столько было усилий, столько страданий – нельзя, чтобы они пошли прахом. Нельзя отдать друзей, единственных, кто поверил ему, когда весь мир отвернулся, на растерзание военным. Часы на столе медленно отсчитывали секунды, но Женя молчал.
– Предлагаю рассказать по-хорошему, – зловеще произнес мужчина. Пленник больше не смотрел на него. Его внимание было приковано к женщине, сидящей за столом. Марина поморщилась, не отрываясь от карты, но не подняла головы. Женю от страха затошнило снова. Ему казалось, что пол уходит из-под ног. «Защити меня!» – мысленно кричал он. Алексеева прикусила губу, но не вмешалась. «Она заодно с полковником. Не поможет, не спасет». Страх неизбежной боли отступил. «Пусть бьет, пусть пытает. Все равно», – равнодушно подумал парень.
– Я считал тебя другом, – проговорил он, в упор глядя на Марину.
Алексеева на мгновение встретилась с ним взглядом, но не сказала ни слова и вновь уставилась в карту.
– Я спрашиваю, где твои товарищи? – повторил Андрей Сергеевич. Он начинал терять самообладание. Его лицо на пару секунд исказилось злобой и снова стало спокойным и холодным.
– Я не предатель! – Женя плюнул ему под ноги.
Рябушев раздраженно пожал плечами.
– Ты меня вынуждаешь.
Полковник с размаху ударил пленника по лицу. Из разбитого носа на белоснежные перчатки брызнула кровь, офицер брезгливо стащил их и бросил в угол. Парень опустил голову, отупело глядя, как алые капли падают на пол.
– Ну? – поторопил его мужчина.
– Нет.
Рябушев взял со стола офицерский ремень. Юноша на мгновение ослеп и оглох от боли. Тяжелая пряжка рассекла кожу, оставив на спине красную полосу.
– Андрей, – укоризненно сказала Марина, отворачиваясь. – Ты обещал не калечить его.
– Не лезь, – бросил полковник. – Ну, так я повторяю вопрос – где твои друзья?
Боль пульсировала, стихала и вновь накатывалась волной. На губах ощущался металлический привкус, в глазах темнело и снова прояснялось, будто в кабинете включали и выключали свет. Женя стиснул зубы и молчал. Только не кричать, нельзя показывать им свою слабость.
Следующий удар пришелся по пояснице. Пленник согнулся от боли, пытаясь вырваться, но наручники держали крепко. «Пусть все это закончится, пусть это закончится!» – без слов просил несчастный. Тело умоляло прекратить пытку, голова кружилась, бело-зеленые стены расплывались перед глазами.
– Где твои друзья? – спокойно повторил Рябушев. На его виске пульсировала жилка. Полковник был вне себя от ярости, но пытался сдержаться.
– Твари. Нелюди, – простонал парень.
– Я задал тебе вопрос, – недобро проговорил офицер.
– Нет!
Еще удар. Женя вскрикнул от боли, задергался. Ремень со свистом рассек воздух. Вопль, полный страдания, эхом отразился от стен. Удар. Еще. И еще. Воздуха не хватает, рассудок пытается ускользнуть в черную спасительную бездну.
– Не смей терять сознание, я еще не закончил с тобой! Паршивец! Мало того, что ты украл ребенка и погубил его, тебе хватает наглости упорствовать! – зарычал Андрей Сергеевич, окончательно потеряв самообладание. В его голосе зазвучали откровенно садистские нотки. Парню стало жутко. Если так пойдет дальше, то эта пытка покажется самым милосердным из того, что с ним может сделать полковник.
Рябушев выплеснул пленнику в лицо стакан воды, капли потекли ему на грудь, смешиваясь с кровью.
– Сволочь! – прошипел Женя, поднимая голову. – Сволочь ты!
Полковник прищурился.
– Много говоришь, но не по делу. Где убежище беглецов? Куда ты отвел своих друзей? Отвечай. Я все равно узнаю, но тебя запорю до смерти, мерзавец!
Марина устало закрыла лицо руками, стараясь не смотреть, но не вмешалась.
– Я верил тебе! – крикнул юноша, не в силах больше сдерживаться.
Алексеева поднялась из-за стола.
– Хватит, – резко сказала она. – Ты обещал.
Полковник недовольно взглянул на нее.
– Я допрашиваю беглеца и дезертира. Ты, в свою очередь, обещала не вмешиваться, если я сохраню ему жизнь. Он останется жив. Но мне нужна информация.
– Ты ее и так получишь. Прекрати, – потребовала женщина.
– Он убил твоего сына, – напомнил мужчина.
Марина скривилась, судорожно выдохнула.
– Уже ничего не исправить. Оставь мальчишку в покое. Это не допрос, это экзекуция. Женя получил достаточно и, уверена, уже осознал свою вину, – спокойно сказала она.
– Вину?! – пленник вновь задергался, до крови раздирая кожу на запястьях. – Мою вину?! Марина, почему?! Почему?!
Юноша кричал, ослепленный, оглушенный предательством, боль телесная казалась пустяком по сравнению с тем, что творилось у него в душе.
– Успокойся! – Алексеева повысила голос. И добавила уже тише, грустно: – Не надо, Женя.
Она хотела сказать что-то еще, но в дверь постучали.
– Товарищ полковник, разведгруппа вернулась с задания! – доложил часовой, заглянув в кабинет.
– Пусть идут сюда, – приказал Рябушев.
Два солдата опустили на пол тело девушки. Следом ввели молодого человека. Он бессильно поник, смирившись с неизбежностью. Его лицо было залито кровью, грязные спутанные волосы падали на глаза.
– Нет. Не может быть, – прошептал Женя.
На полу лежала Настя. Она была мертва. Синие губы сомкнуты в укоризненную линию, в остекленевших глазах застыла боль. Рядом на коленях стоял Сергей, безразличный, убитый горем.
– Остальные мертвы, оказали сопротивление и были расстреляны, – доложил разведчик.
– Его в камеру, девушку на поверхность, – велел полковник.
– Нет! – Сергей вдруг осмысленно взглянул вокруг. – Похороните ее достойно!
– Уведите, – бросил Рябушев.
Парень не сопротивлялся, позволив конвоирам поднять его и защелкнуть на руках браслеты наручников.
– Все мертвы? – в ужасе прошептал Женя. Все потеряно. Все напрасно. Он не смог защитить тех, кто доверился ему. Это конец. Мир вокруг перестал существовать, сжимаясь в точку. Звуки стали тише, далекие и ненужные, глаза застилали слезы.
– Андрей, дай нам поговорить наедине, – попросила Марина. Начальник бункера безразлично пожал плечами и вышел за дверь.
Алексеева достала из ящика стола перекись и кусок ваты.
– Не дергайся. Будет немного больно, – предупредила она, стирая кровь со спины пленника.
Женя пришел в себя. Невыносимая утрата отошла куда-то на второй план, душа переполнилась ненавистью и злым отчаяньем.
– Убери руки! Тварь! Сволочь! – крикнул парень, пытаясь вырваться.
– Успокойся! Что бы ты ни думал, я не враг тебе! – воскликнула Марина.
– Ты предала, ты… Ты… – юноша жалко всхлипнул и безвольно обвис на цепях.
Женщина вытащила из кармана платок и осторожно стерла кровь с его лица.
– Потерпи. Тише, дружочек, тише, не надо плакать. Все кончилось, все в прошлом, нужно еще немного потерпеть, – шептала она, уговаривая его, как ребенка.
– Почему… – проговорил Евгений, вздрагивая от каждого прикосновения, как от пощечины.
– Стой ровно, – устало попросила Марина. – Обработаю тебе спину, потом поговорим. Я объясню. Все объясню.
Перекись пенилась от свежей крови, щипала. Женя дергался, когда холодная влажная ватка касалась ран.
– За что? – обреченно прошептал парень, уткнувшись в скрещенные руки лицом. Его разрывали противоречивые чувства. Юноша запутался, не зная, чему верить, на что надеяться. Он мечтал, чтобы женщина объяснила, но в то же время не желал слушать. Легкие касания ее ладоней обжигали огнем, но от них утихала боль. Хотелось высказать предательнице то, что накопилось в душе, но слов не было. Все казалось выдумкой, дурным сном, но оставалось правдой.
– Я не враг, – повторила Марина.
– Ты предала… Предала…
– Я предупреждала тебя. Давала подсказки. Но ты сыграл, как по нотам, – в голосе женщины послышалась грусть.
Алексеева щелкнула ключом. Металлические браслеты наручников раскрылись, Женя пошатнулся, пытаясь удержаться на ногах. Марина поймала его под локоть, не давая упасть, усадила в кресло, налила в стакан воды.
– Ты все знала. С самого начала знала… – зашептал парень, не глядя на нее.
– Более того. Я – автор этой пьесы, – спокойно подтвердила женщина, усаживаясь напротив. Она плеснула в два стакана темной жидкости из графина, подвинула один Жене, залпом опустошила свой.
– Ты меня использовала! – воскликнул юноша.
Марина положила подбородок на скрещенные пальцы, внимательно глядя ему в лицо.
– Я пыталась тебя предупредить. Не верь никому, особенно мне – ты помнишь, сколько раз я тебе говорила это? Но ты продолжал слепо выполнять то, чего от тебя ждали. Записка на полу, в которой было указано время спецоперации по захвату бункера «Метровагонмаш», подписанная Рябушевым. Ты поверил! Я была уверена, что ты разоблачишь такую очевидную глупость. Нет, ты уговорил Сергея увести группу из бункера, ты украл моего ребенка! Идиот! Ты был уверен, что я не в курсе диверсии. Знаешь, меня это позабавило. Настолько явные подсказки совершенно не насторожили тебя, ты почувствовал себя героем, спасителем. Я лично закрыла за вами вентиль гермодвери, когда ты повел ребят на верную смерть. В какой-то момент мне даже стало жалко тебя. Столько усилий – и ты снова и снова ошибался. Ценой многих жизней, увы. Ты погубил моего сына. За это я была готова тебя придушить. Дурак! Ценнейший генетический материал был бездарно потерян. Я видела, как вы ушли к Бабушкинской, знала, что вернетесь назад. Станция давно погибла, ближайшая живая – ВДНХ. Единственное, что я упустила, – куда ты увел людей, когда вы вернулись. В последние дни нам с Андреем Сергеевичем было несколько не до вас, были дела важнее. Собственно, цена твоему упорству – располосованная спина. Прости, я не могла тебе помочь, как бы жалко мне тебя ни было. Полковник отправил группу прочесывать район. Печально, что ребята сопротивлялись, могли бы остаться в живых. Мне очень жаль, что жертвой оказался именно ты. И повторю еще раз – я тебе не враг. Именно поэтому ты еще жив.
Женщина говорила спокойно и безжалостно, и это была страшная исповедь.
– Нет… – простонал Женя, закрывая лицо руками. – Нет…
– Выпей, полегчает.
Парень залпом опрокинул стакан, закашлялся.
– Знаешь, алкоголь помогает легче переживать беды, – усмехнулась Алексеева. – Плохо, что в бункере в Раменках его не было, может, все было бы иначе.
– Побег тоже придумала ты? – тихо спросил Женя, заранее не желая слышать ответ.
– Все, что было после моей беседы с Андреем Сергеевичем, придумала я.
– Но часовые, школа, болото… – обескураженно шептал парень, не веря самому себе.
– С болотом получилась накладка. Полковник не знал, что происходит в этой части города. Но знаешь, я пожертвовала руками, кстати, до сих пор болят, но завоевала твое доверие. Ну и, пожалуй, моя истерика в здании школы. Не сдержалась. И все это сыграло мне на руку. Ты мне поверил. А дальше можно было вертеть тобой, как угодно. Сломанный, несчастный мальчик. Знаешь, я была честна с тобой в какой-то момент, искренне сочувствовала тебе, старалась помочь в меру сил. Мне жаль, что именно ты стал жертвой и марионеткой в этом спектакле. Пожалуй, в спятившем мире ты оказался настоящим человеком. И ты куда лучше меня, лучше Андрея и своего отца – добрый, невинный парень, которому просто не повезло.
Марина тяжело вздохнула. Женя поднял глаза, полные невыносимой муки.
– Нет. Прошу, скажи, что все не так… – с усилием проговорил он.
– Увы, – женщина дернула плечами. Было видно, что ее тяготил этот разговор.
– Но побег…
– Ты не заметил, что в истории слишком много нестыковок? Издержки спешно придуманного плана. Открытая дверь в камеру, караул без сознания – и тут я, супергероиня, уложившая в одиночку трех взрослых мужиков и выбравшаяся из запертой комнаты? – Алексеева горько улыбнулась.
– Нет… – как заведенный повторял парень.
– Полковник сломал тебя. Унизил, измучил, лишил способности критически мыслить. Ты поверил мне. А дальше… Дальше оставалось только подталкивать тебя в нужном направлении. Когда тебя обвинили в поджоге, ты едва не сорвался. Если бы не мой разговор с Егором Михайловичем, он бы поверил тебе. Но я была убедительна. Знаешь, вся моя жизнь была посвящена оттачиванию мастерства виртуозной лжи. И, пожалуй, я даже в какой-то мере горжусь собой, так красиво врать – это уже искусство. Мне очень жаль, что твой отец настолько не любит тебя, что готов был поверить посторонней женщине, а не своему собственному сыну, – печально сказала Марина.
– Ты… Ты – дрянь. Сволочь! – сквозь зубы выдавил Женя.
– Пусть так. Часовые у дверей были в курсе, – спокойно продолжала Алексеева. – Рябушев их предупредил. Когда мы выходили, они лежали лицом в пол и старательно играли свою роль. Полковник сам открыл камеру. Нас сопровождали до школы, гудок был условным сигналом, что мы в безопасности, Андрей Сергеевич выставил охрану. Ты не зря испугался, потом я покажу тебе кое-что, что лучше бы никогда не видеть. Но пока что – о нас с тобой. Мы добрались до бункера. Кстати, я и правда не знала, что за тени бродят в лесу. Теперь я в курсе. Это действительно споры грибов, растущих на стволах деревьев. Им не страшен холод и снег, они живучи, как тараканы. В них содержится наркотическое вещество, наподобие лизергиновой кислоты, оно вызывает галлюцинации, а концентрация такова, что спустя пару минут человек умирает от передоза. На меня эта гадость не действует, а на тебя – за милую душу. Проникающая способность потрясающая. Резина химзащиты разъедается моментально, образуется микротрещина, вещество впитывается в кожу за доли секунды. Тебе повезло, я успела вытащить тебя раньше. Ты был нужен мне как пропуск в бункер. А дальше план приходилось сочинять буквально на коленке. Я была уверена, что Егор согласится уйти в убежище «Метровагонмаша», но тут подоспела гуманитарная помощь. Пришлось отдать их главному записку для Олега Семеновича и искать иной путь, благо Андрей оказался достаточно предусмотрителен, чтобы написать ее на случай форс-мажора. Тогда я решила поджечь бункер.
Каждое слово падало камнем, Жене казалось, что он видит кошмарный сон. Так не может быть. Это неправда. Это все ложь! Марина вновь наполнила стаканы и продолжала говорить. Юноше хотелось зажать уши, не слышать, не знать, но сил к сопротивлению не было.
– Пей, тебе станет проще, – почти сочувственно сказала женщина. – Мне нужна была жертва. Ты был идеальным кандидатом на эту роль, слишком много знал, слишком много думал. Когда ты поссорился с отцом, даже не представляешь, насколько ты облегчил мне задачу. Я тебя пожалела, успокоила – а тебе только это и было нужно. В чае было сильное снотворное. Кстати, часовые тоже его выпили, не подозревая беды. А дальше просто. Вытащить тебя на улицу, залить штаны бензином и сунуть в руку канистру. По моему расчету, ты должен был проснуться, когда все уже выйдут из убежища. Так и получилось. Тебя поймали на месте преступления, даже у Егора не осталось никаких сомнений. Изгой и объект всеобщей ненависти – все складывалось как нельзя лучше. Знаешь, я не такая плохая, Женя. Мне правда было жаль тебя. Я пыталась помочь, всеми силами пыталась. Таскала тебе еду, утешала. Тот разговор ночью… Серьезно, если бы ты меня ударил тогда, мне было бы проще, чем видеть твое отчаянье. Все же я привязалась к тебе, хотя не хочу в этом признаваться даже себе. Думаешь, я не видела, как ты крадешься за мной по коридору? Ты видел, как я выхожу на поверхность, лишь потому, что мне это было нужно. Расшатать твои нервы, вывести из равновесия. Знаешь, двадцать лет в бункере в Раменках научили меня видеть самые сокровенные порывы, иначе я бы не удержалась у руля своего убежища. Записка с совершенно очевидным текстом… Как я надеялась, что ты не станешь паниковать, поймешь, что это все фарс, игра. Ты действительно был мне симпатичен, я надеялась, что ты намного умнее. Я ошиблась. Мне было нужно, чтобы ты увел из бункера самых думающих, самых сильных. Те люди, что пошли за тобой, действительно лучшие, и они так бездарно умерли. И ты сделал это! Я была разочарована. Ни одного неверного шага, идеально, как по нотам, сыгранная роль, которую мы с полковником придумали для тебя. Жаль, что погибают те, кто достоин жить. Я не предусмотрела одного. Ты забрал с собой моего сына. Рябушев был в ярости, малыш был нужен ему для эксперимента. Собственно, за это ты расплатился на допросе. Андрей не мог сдержаться, а я не могла ему помешать. Знаешь, когда я увидела, как собаки утащили ребенка, то вздохнула с облегчением. Эксперименты военных часто очень болезненны, нам ли с тобой не знать, и крошка избежал этой участи. Спасибо тебе. Я любила его отца. Мне было бы невыносимо смотреть, как мальчик страдает, хотя особых чувств к нему у меня не было. А ты идеально сыграл свою роль. Я проводила вас до самого метро, удостоверилась в том, что моя информация верна, Бабушкинская давно заброшена. Потом меня вынудили вернуться, на сутки я потеряла вас из виду. Но расчет оправдался, вы пришли обратно в Мытищи. Мне пришлось долго убеждать Андрея Сергеевича оставить тебя в живых. Не хочу, чтобы ты умирал. Я правда этого не хочу.
– За что? – простонал Женя. – За что? Почему я? Почему?
– Ты оказался не в том месте не в то время. И знаешь, ты единственный, кто не был сволочью во всей этой истории. Мне жаль, что это случилось с тобой, – голос Марины звучал совсем тоскливо.
Юноша смотрел на нее снизу вверх, без ненависти и злобы, его глаза были сухими, страдающими, полными невыносимой боли. Алексеева не выдержала его взгляда.
– Ты еще многого не знаешь, – тихо сказала она. – Идем. Дай руки.
Женя безразлично смотрел, как женщина помогла ему надеть рубашку и защелкнула на запястьях холодные браслеты наручников.
– Прости меня, – сказала Марина и вдруг зарыдала, горько, безутешно. Парень отшатнулся, будто она ударила его.
– Ты плачешь? – прошептал он.
– Ты не знаешь, чего мне стоило предать тебя… Прости меня, прости, прости… – всхлипывала женщина, давясь слезами. – Плачь, кричи, ударь меня, но не принимай все с покорным спокойствием, умоляю тебя! Я не хотела, нет… Но я не могла иначе, понимаешь?
Юноша молчал, не находя нужных слов.
– Почему, Марина? Почему так? – наконец, проговорил он.
– Так лучше для всех. Ради выживания человечества. Прости меня, Женя. Прости, если сможешь. За то, что я сделала, и за то, что ты сейчас увидишь.
Женщина опустилась перед ним на колени.
– Что ты, зачем? Вставай! – парень смотрел на нее со смесью удивления и страха.
– Я виновата перед тобой, – ответила Алексеева, не поднимая головы. – Обещай мне, что ты стойко примешь то, что сейчас увидишь. Обещай!
– Я боюсь, после всего, что произошло, хуже уже не станет…
– Ошибаешься.
Марина встала и вывела пленника за дверь.
В коридоре дежурил часовой, он отдал честь и обратился к женщине:
– Андрей Сергеевич велел сказать, что ожидает вас вместе с заключенным в переговорной.
Алексеева кивнула и потянула Женю за собой. Бесконечные зеленые стены, тяжелые стальные двери, некоторые – с решетками. Это явно были камеры для пленников. Слишком много. У некоторых стояли солдаты, они вытягивались по стойке смирно, когда Марина проходила мимо.
– Ты так и не объяснила, что здесь происходит, – заметил юноша, с трудом успевая за ее торопливыми шагами. – И почему вдруг из жертвы полковника превратилась в его доверенное лицо.
– Увидишь, – бросила женщина через плечо.
– Опять тайны? – мрачно поинтересовался Женя, останавливаясь.
Его спутница обернулась, взглянула устало, недовольно.
– Не вынуждай меня, ладно? Прости, но ты мой пленник, я отвечаю перед полковником за каждый твой шаг. И если ты сделаешь что-то не так, мне придется собственноручно избавиться от тебя, а я этого не хочу.
– Так избавься сейчас! Прекрати меня мучить, я не заслужил! – запальчиво воскликнул парень. Часовые у дверей удивленно обернулись в их сторону.
Алексеева прижала его к стене, схватила за воротник рубашки.
– А теперь послушай меня! – раздраженно зашипела она. – Сейчас ты закрываешь свой рот и молчишь до тех пор, пока я не дам тебе слово, ясно? Я не для того унижалась перед полковником, пытаясь спасти тебе жизнь. Один неверный шаг – и больше мне не удастся тебя вытащить, а смерть твоя будет такой, что ты и представить себе не можешь. Я обещала рассказать тебе всю правду, ты ее получишь. Все вопросы – наедине. Пока что – смотри, слушай и молчи. И еще: ты почувствовал себя героем, вытащив из бункера своих товарищей. Вспомни, что с ними случилось, и не делай глупостей. Вздумаешь бунтовать – не говори потом, что тебя не предупреждали.
– Как скажешь, – неожиданно покорно согласился парень.
– Ты можешь пытаться обмануть полковника, друзей, кого угодно, но мне врать не надо, – серьезно сказала Марина, отпуская его. – Я тебе не враг, и зла не желала никогда, хоть ты теперь вряд ли мне поверишь. Клянусь честью, больше никаких игр и манипуляций, только правда и мое искреннее расположение. Поэтому прекрати вынашивать планы мести, у тебя ничего не выйдет, сделаешь хуже и себе, и мне.
– Честью? – насмешливо переспросил Женя. – У тебя нет чести.
Он заметил, что женщина вздрогнула, со злым удовлетворением понял, что задел ее за живое, и сам удивился своей мелочной мстительности.
– Нас ждут. Иди вперед, – приказала Марина. Она была бледна как смерть, лишь на щеках вспыхнули полосы нездорового румянца.
Парень морщился от боли, сопровождавшей каждый шаг, но терпел и молча шел, ощущая на затылке тяжелый взгляд Алексеевой.
Она остановила его перед простой деревянной дверью и втолкнула в кабинет. Юноша замер у порога, оглядывая присутствующих. Ему вновь стало тяжело дышать. За столом устроился полковник, напротив – его отец и начальник убежища «Метровагонмаша» Олег Семенович. Марина вошла следом, кивком указала пленнику на жесткий стул и села рядом с Рябушевым. У закрытой двери замер часовой с автоматом наизготовку.
– Ну что же, кажется, теперь все в сборе, – удовлетворенно заметил Андрей Сергеевич. – Как вы понимаете, отныне в городе осталось только два бункера. «Метровагонмаш» и Конструкторское бюро прекратили свое существование. Думаю, вы осознаете также, в каком положении вы оказались.
Толстяк Рыбаков мелко затрясся, красный и потный, умоляюще взглянул на полковника.
– Андрей, вы обещали, там наши дети, наши жены, вы обещали мне, я поверил вам, пожалуйста… – бессвязно забормотал он, протягивая дрожащие руки. Мужчина выглядел жалко.
Егор Михайлович молчал, исподлобья глядя на собравшихся. Марина вдруг поняла, насколько они с сыном похожи – те же глаза, тот же упрямый протест без слов. Женя из своего угла смотрел точно так же, но его черты еще не потеряли юношеской мягкости.
– Что, в конце концов, здесь происходит?! – парень не выдержал напряжения, начисто забыв обещание, данное Алексеевой. Она взглянула на него с немой укоризной.
– Кажется, молодой человек стремится первым докопаться до сути, – съязвил Рябушев. – Похвально. Ну что же, начну, как говорится, от печки. Вам прекрасно известно, что мы с самой Катастрофы наблюдаем за вами, однако до недавних пор мы не вмешивались в ваши суетные делишки. Товарищ Рыбаков с самых первых дней подписал со мной договор о сотрудничестве и оказался верен до конца. Я оценил ваше рвение, Олег. Но и мы не остались в долгу. Пару лет назад в городе завелась зараза, на коре деревьев стали появляться грибы, распространяющие ядовитые споры. Вам они были известны как тени, блуждающие в лесу. За короткий срок это стало настоящей чумой, проникающая способность у этих спор высока. Пострадавшему грозит передозировка в течение нескольких минут, галлюцинации и быстрая смерть. Товарищ Рыбаков попросил меня о помощи. Мы провели исследования, и стало понятно, что не позднее конца декабря яд проникнет в бункер. Его не смогут остановить ни вентиляция, ни фильтры, спасения от него нет. За двадцать послевоенных лет лес слишком близко подступил к территории «Метровагонмаша». Наши расчеты оправдались. Вчера разведчики доложили, что убежище непригодно для жизни. Скажите спасибо, что мы успели спасти хотя бы часть людей. Остальные погибли. Потери – семнадцать женщин, пятеро детей, трое разведчиков. Нам удалось доставить в наш бункер сорок восемь взрослых мужчин, тридцать шесть женщин и двадцать четыре ребенка до шестнадцати лет. Также во время диверсии, которую совершил Евгений Коровин, бежали из убежища и погибли восемнадцать человек, включая ребенка. Двое остались в живых – сам зачинщик побега и его помощник Сергей. Как видите, Евгения взяла под свою ответственность товарищ Алексеева, его приспешник сейчас ожидает приговора в камере. Итого, из обоих убежищ спаслись сто тринадцать человек, включая двух начальников, двух диверсантов и Марину Александровну.
Олег Семенович глухо застонал, вздрагивая всем телом.
– Почему вы не спасли остальных? Вы ведь могли, успели бы, – лепетал он.
– Женщины, погибшие в убежище, были отбракованным генетическим материалом, – безжалостно и по казенному сухо припечатал полковник. – Мы оставили там только больных и дефективных, с видимыми отклонениями от нормы. Пятеро детей также не имели шансов на выживание. Наша первая и важнейшая цель – сохранить существование человека как вида, и тянуть заведомо обреченных людей наш бункер не может себе позволить.
– Они не были уродами, просто болели, мы могли их вылечить, – всхлипывал толстяк, шумно выдыхая воздух. – Дети, хоть и родились инвалидами, все же были живыми существами! Я верил вам, Андрей, я доверял вам! Где остальные? Почему мне не позволяют увидеть моих подчиненных?
– Вам придется подождать, – ответил Рябушев. – Моим людям необходимо провести… э… сортировку.
– Что это значит? – жалобно простонал Олег.
– Увидите позже. Теперь о вас, Егор Михайлович. Вы оказались куда менее сговорчивым. Я несколько раз предлагал вам сотрудничество, но автоконструкторы отказывались от помощи и поддержки. Вы уже в курсе, что я подослал в убежище Марину Александровну, и она мастерски осуществила мои планы. Однако она была не одна, конечно же, в вашем бункере был шпион, который во всем помогал Алексеевой. Вы столько лет прожили бок о бок с этим человеком, но так и не разгадали его, – полковник выдержал театральную паузу.
У Коровина-старшего сдали нервы.
– Кто?! – рявкнул он, вскакивая со своего места. Часовой среагировал мгновенно, заставил пленника сесть обратно, держа его на прицеле.
– Пожалуйста, давайте без эксцессов, – впервые за всю беседу Марина подала голос.
– Кто? – уже тише спросил мужчина.
– Обещайте, что останетесь на своем месте и не будете кричать и бросаться на людей, – сдержанно попросила Алексеева. Егор кивнул, но было видно, каких усилий ему стоит владеть собой. Женщина что-то негромко сказала караульному, тот встал у стены, за спинами отца и сына. Дверь в кабинет открылась, вошла короткостриженая женщина в военной форме.
Начальник погибшего бункера автоконструкторов вскрикнул и схватился за сердце. Перед ним стояла Светлана.
– Позвольте представить моего лучшего агента и по совместительству – мою женщину, – сказал полковник.
Егор побледнел до синевы, дернул воротник рубашки, задыхаясь.
– Вашу? – с усилием выговорил он.
– Вас это удивляет? Мы познакомились еще до войны, я, молодой лейтенант, мотался по гарнизонам, встретил ее в далеком сибирском городке и позвал с собой в Москву. Я служил в Мытищах, она училась в институте. Когда грянула Катастрофа, Света волей случая оказалась в вашем бункере. Я не надеялся найти ее живой, представьте себе мое удивление, когда мы встретились через год. Помните, Егор, ту встречу командиров, самую первую, когда чуть спала радиация? Вы тогда еще были женаты, но вместо милой и домашней Натальи взяли с собой даму, которая отлично умела убеждать. Она ведь и вас убедила в том, что с ней вам будет лучше, не так ли? Ваша супруга посвятила себя сыну, вы совсем не любили ее и доконали своим равнодушием. Наташа умерла, когда вашему ребенку исполнилось шесть. Верите, нет, одно время мне было до боли обидно делить с вами свою женщину, а после смерти вашей жены вы сблизились еще больше. Как я ревновал! Но, браво, Светик, ты сделала для нашего общего дела больше, чем могла. Втерлась в доверие, поддержала, утешила. Егор, вы недальновидно выбалтывали в постели всю стратегически важную информацию, веря, что ваша женщина не может вас предать. Вы ошибались. Я знал о каждом вашем шаге, о каждой мысли. Все, что происходило в убежище за эти годы, было мне отлично известно. А вы радовались чуткой и внимательной собеседнице, которая принимала вас в объятия после тяжелых дней, и болтали, болтали, болтали. Света – мое самое доверенное лицо, и, признаться, было нелегко организовывать наши постоянные встречи. Из вашего бункера был и второй выход, но вы не знали о нем. За двадцать лет не понять, что одна из вентшахт прикрыта решеткой только для виду? Верх глупости. Когда вы засыпали, Света выбиралась на поверхность, а там ее ожидала моя охрана. Мы виделись по несколько раз в неделю, на протяжении двадцати лет, а вы ни разу не заподозрили неладного. Забавно, вы так легко осудили собственного сына, не пытаясь разобраться, кто прав, кто виноват, но не вычислили шпиона, свято веря в свою безопасность. Кстати, уж простите меня за бестактность, но мне жутко любопытно: неужели вы настолько ненавидели свою жену и ребенка?
Рябушев замолчал, пристально глядя на своего пленника. Тот расширившимися от ужаса глазами смотрел перед собой, но не видел ничего вокруг.
– Но как же… Нет, не может быть… – прошептал Егор.
– А ты думал, я с тобой от большой любви? Наконец-то все кончилось, я свободна от твоего общества, – насмешливо бросила Светлана, добивая поверженного мужчину. Коровин закрыл лицо руками и со стоном лишился чувств.
– Папа! – пронзительно крикнул Женя, бросаясь к отцу. Часовой перехватил его, но тот будто с цепи сорвался. Мужчина не смог удержать пленника, упал, выпустив из рук автомат, но тотчас вскочил и бросился на него с голыми руками. Тут же подоспела Марина, схватила юношу за плечи и держала изо всех сил. Парень вырывался, царапался и кусался, изрыгая проклятия.
– Успокойся! Пожалуйста, не надо! – умоляла женщина, не отпуская его. Наконец, караульный сумел повалить его на пол, безжалостно ткнув лицом в холодный бетон. Рябушев молча наблюдал за этой сценой, но так и не вмешался.
Алексеева присела рядом с лежащим ничком Женей, коснулась его плеча, будто просила потерпеть. Парень хотел сбросить ее руку, дернулся еще раз, но часовой безжалостно сдавил ему шею, не давая пошевелиться. Располосованная спина взрывалась болью, цепкие стальные пальцы впивались в горло, не давая лишний раз вдохнуть.
В такой позе ему пришлось оставаться долго. Марина приказала караульному отпустить юношу лишь тогда, когда подоспевшие медики на носилках унесли Егора Михайловича, а следом за ним из кабинета вышли Олег и полковник. Последний ткнул распластанного на полу пленника под ребра носком сапога.
– Тебе стоит быть благодарным за спасение твоей жалкой жизни. Я не знаю, зачем ты нужен ей, но царапать женщину, которая, похоже, единственная из всех желает тебе добра, как минимум невежливо. Еще одна выходка – и тогда даже просьба Марины Александровны тебя не спасет, – заметил он на прощание.
Женя нецензурно выругался, поминая родню своего мучителя до седьмого колена.
– Андрей, не надо! – запоздало крикнула Алексеева, закрывая юношу собой от неминуемого удара. – Сама с ним разберусь. Ты обещал. Я свою часть сделки выполнила!
– Мне порой кажется, тебе доставляет удовольствие страдать, – бросил ей мужчина и вышел.
В кабинете остались четверо. Солдат за шиворот подтащил парня к трубе отопления, приковал его наручниками и ушел, на прощание козырнув Светлане и Марине.
Женщины расположились в креслах у стола и несколько минут сидели в тишине. Света заговорила первой.
– Все получилось. Ты – молодец, отлично справилась. А я наконец-то могу вздохнуть с облегчением. Свобода, ура!
Алексеева оглянулась на пленника, сидевшего с перекошенным от гнева лицом, приложила палец к губам.
– Ты перегнула палку. С Егором стоило бы обойтись помягче. Неудивительно, что у него не выдержало сердце, когда узнал такое, – сказала она, но, кажется, не осуждала. – Впрочем, не надо при Женьке. Это женские разговоры, парень и так много вынес за сегодняшний день.
– Ты не покажешь ему? – настороженно спросила ее собеседница.
– Сегодня? – Марина вздрогнула.
– Тебе жалко паршивца? Он спутал нам все карты своим побегом, такой же самонадеянный дурак, как и его папаша! – излишне резко воскликнула Светлана. Только сейчас стало ясно, как она ненавидела Егора все эти годы. Гениальная актриса, она ни словом, ни взглядом не выдала себя, сохраняя лицо в любой ситуации. Алексеева уважала ее. Не одобряла, не разделяла ее излишней преданности полковнику, но уважала. На войне, как известно, все средства хороши. Она сама была ничем не лучше Светы, предавала, отчаянно лгала во имя той же самой цели. Выживания.
– Падшие женщины! Обе! – выкрикнул Евгений, бледный от ярости. Его глаза почернели – злые, отчаянные.
Марина обернулась к нему, и юноша осекся.
– Тебе слова не давали!
Светлана поднялась и исчезла за дверью.
– Доигрался? – устало спросила женщина, оставшись с пленником наедине. – Я предупреждала тебя, я просила, чтобы ты вел себя тихо? Просила помолчать?
– Ты… вы… обе… отец…
– Женя, послушай меня, – она села на пол рядом с ним. – Тебе больно, страшно, ты узнал такое, что и злейшему врагу не пожелаешь. Ты не сможешь никому помочь. Положение опасное, нужно вести себя как можно тише, не провоцировать Рябушева, по крайней мере, в ближайшие несколько дней. Здесь творятся страшные вещи, но я согласилась стать их частью. Не дай полковнику вовлечь тебя в свои эксперименты. Прошу тебя, умоляю, спрячь свои чувства как можно глубже, соглашайся на все, что прикажет Андрей. Тебе нужно выжить и идти дальше. Наедине со мной – плачь, кричи, задавай любые вопросы, какие только придут в голову, я отвечу тебе на них, обещаю. Но при людях – ни слова. Что бы ни происходило, что бы ты ни увидел.
– Я сплю, мне снятся кошмары… Такого не может быть, это неправда… – пленник уставился в одну точку и замер, не в силах справиться с потрясением.
– Тебе нужно отдохнуть, поспать хотя бы немного.
– Отец ненавидел маму и меня, – побелевшими губами выговаривал юноша. – Не может быть. Пусть это все окажется сном, пожалуйста, я хочу проснуться. Света предала всех нас. Ты предала всех нас. Рыбаков предал всех нас. Кому можно верить? Никому больше.
– Послушай… – начала Марина, протягивая руку.
– Не прикасайся ко мне! Я ненавижу тебя, ненавижу! – крикнул Женя, задергался, заметался.
Он не чувствовал боли, ослепленный бессильной, бесконечной яростью и обидой, кричал, срывая голос до хрипа, проклинал ее, себя, весь мир. Пленник пришел в себя спустя несколько минут, закашлялся и понял, что его лицо – мокрое от слез. Алексеевой в кабинете уже не было, у двери равнодушно стоял часовой, ожидая, пока парень успокоится.
– Угомонился? – с видимым недовольством спросил он. – Повезло тебе, что Марина Александровна за тебя вступилась, полковник за такие концерты в карцер отправляет.
– Что тут происходит?! – хотел крикнуть юноша, но смог лишь сдавленно прошептать.
– У меня приказ отвести тебя в камеру, а не отвечать на вопросы, – заявил солдат, расстегивая на нем наручники.
– Ну и пошел ты тогда, – выругался Женя. Конвоир промолчал, заломил ему руки за спину и вывел в коридор.
«Зря она оставила меня в живых, – с затаенной злобой думал пленник, в унизительной полусогнутой позе шагая по коридору, подгоняемый часовым. – Я отомщу. Всем!»

* * *

Марине каждую ночь снился ее разговор с полковником. Женщина просыпалась в панике и долго смотрела в потолок, успокаивая сердцебиение. В такие сумрачные предутренние моменты она понимала, что чувствует Женя, на которого обрушилось страшное откровение. Каких-то две недели назад Рябушев заставил ее понять, что все двадцать лет ее жизни в Раменках замначальника бункера Алексеева и все ее подопечные были частью страшного эксперимента, не завершившегося до сих пор. Но Марина жестокую правду приняла. А парень не желал. Женщине думалось, что Коровин-младший слишком похож на нее саму в молодости, и ему тоже понадобится бесконечно долгое время тяжких тайн и принятых решений, чтобы смириться и не удивляться больше ничему.

Две недели назад 
Марина сидела в кабинете полковника и пила чай из граненого стеклянного стакана. Довоенный, настоящий чай из черной крупной заварки. Забытый за долгие годы вкус вызывал у нее бесчисленные воспоминания.
Рябушев, вальяжно устроившийся в кресле, заговорил первым.
– Признаться, удивлен. Я был уверен, что вы растерзаете мальчишку. Эксперимент слишком затянулся, мы все думали, что он обречен на провал, однако вы сумели вернуться и стать человеком. Если бы сейчас существовал Нобелевский комитет, нам бы, несомненно, выписали премию.
Женщина подняла голову.
– Вы ожидаете от меня благодарности? – грустно спросила она.
– Как минимум, видеть такое равнодушие в ваших глазах обидно, – засмеялся Андрей Сергеевич. – Над вами полтора месяца днями и ночами работала команда моих ученых, мы совершили немыслимых масштабов открытие, а вы смотрите так, будто я на ваших глазах убил всю вашу семью.
– Где вы были двадцать лет назад? – с горечью воскликнула Марина. – Пожалуй, как человек из околонаучной, пусть и гуманитарной, среды, я вам безмерно признательна. Это феноменальное достижение – вернуть человеческий облик мутанту. Но как этот самый мутант, я вас ненавижу. Вы вернули мне не только разум, но и память. А она хранит то, что стоило бы забыть.
– Что ж, чисто по-человечески я вам даже сочувствую. В какой-то мере. Я поражен, как вы не сошли с ума, мы запоздало поняли, что память к вам вернется, и вводить транквилизаторы было уже бесполезно, вы справились сами.
– Как вам удалось прервать мутацию? – Алексеева прямо задала мучающий ее вопрос.
– Прервать? Зачем? Мы запустили в вашем организме процесс реверсии. Вы еще не поняли, Марина? Про пластохинон нам было известно намного раньше, чем вам.
Женщина с недоверием покосилась на Рябушева.
– Этого не может быть. Бункер в Раменках был в полной изоляции, тайну эс-кей-кью-один, кроме меня, знали два человека, и оба мертвы.
Полковник неторопливо подошел к сейфу и вытащил оттуда пожелтевшую от времени папку. Положил ее на стол перед Мариной.
– Этого не может быть, – с ужасом выговорила женщина. – Не верю своим глазам.
На обложке значилось: «Отв.: зав. лаб. экспериментальной генетики и фармацевтики Кругликова О. Е.» Внутри, помимо документов, обнаружился смятый некогда лист бумаги: «Разработка лаборатории геронтологии НИИ экспериментальной фармацевтики. Пластохинон. Ампулы, 1000 шт. Кодовое название: SKQ1. Доставить: Генштаб. Срочность: высокая. Секретность: совершенно секретно. Отв.: зав. лаб. геронтологии и генетики проф. О. Е. Кругликова. НИИ эксп. фарм.»
Женщине казалось, что ее затягивает в бесконечный черный водоворот. Из комнаты пропал весь воздух, в глазах потемнело, а в голове тяжким молотом стучала одна-единственная мысль: «Этого не может быть!» Алексеева словно вернулась на двадцать лет назад, ощущая себя растерянной, перепуганной девчонкой посреди исковерканного Катастрофой мира.
– Теперь вы поняли? Мы с вами, оказывается, знакомы куда дольше, чем вы или я могли себе представить. Меня позабавило, как вы описали бегство из НИИ, мне тогда это виделось совсем иначе. Вы стащили пластохинон, но так легкомысленно оставили папку с ценнейшими документами прямо на лестнице. Листок с описанием препарата обнаружился за шкафом, мне стало ясно, что конкуренты унесли то, за чем явилась моя группа. Бойцы, которые пустились в погоню, оказались на редкость бестолковыми, они потеряли вас в лабиринтах института и не догадались спуститься в подвал. Двадцать лет меня и Геннадия, которого вы знаете как Доктора Менгеле, затеявшего всю эту авантюру, грызла мысль о том, что где-то в Москве есть люди, принимающие вожделенный эс-кей-кью, живой подопытный материал для эксперимента. Мы даже пару раз повторили вылазку в Раменки в попытке найти вас, но – снимаю шляпу! Вы берегли свои тайны как зеницу ока, нам пришлось вернуться с пустыми руками. Теперь вы понимаете, что я испытал, когда прочитал ваш дневник? – на лице полковника проскользнуло плохо скрываемое возбуждение.
– Этого не может быть… – твердила Марина, едва не падая в обморок от головокружения.
– Ну что вы заладили, право слово. Выпейте чаю, успокойтесь, давайте поговорим конструктивно, – беззлобно попросил Рябушев.
Алексеева тряхнула головой, пытаясь придти в себя.
– Откуда вам было известно про пластохинон?
– Раз уж пошли разговоры начистоту, так и быть, отвечу. Вы верите в провидение? Мне пришлось поверить. Впрочем, неважно. О препарате знал Гена. Молодой ученый-биолог, он тоже участвовал в проекте Генштаба по созданию этого препарата. Кстати, он – гений своего дела, истинный подвижник. Невыносимый, высокомерный, очень жестокий, однако безупречный экспериментатор и просто кладезь знаний. Он лично знал Ольгу Кругликову, даже одно время хотел писать докторскую диссертацию под ее руководством, и был в курсе того, чем занимаются в НИИ экспериментальной фармацевтики. Ну а мы с ним познакомились уже после Катастрофы. В Мытищи его занесло такой же волей судьбы, как вас – в Раменки. У него тут была барышня, и в тот страшный день они гуляли по парку, когда услышали вой сирены. Ему хватило ума бежать в сторону военной части, а мне хватило благородства впустить его внутрь. Так и свели знакомство. Он все бредил своим пластохиноном, умолял меня выпустить его на поверхность, хотел пешком идти в Москву. Почему-то я ему поверил, и моя ставка сыграла. Под предлогом разведки мы выпросили у руководства машину, бойцов и помчались в НИИ. Там и встретили вас. Гена был просто вне себя от ярости, он немного успокоился лишь тогда, когда нашел папку. Ну а дальше неинтересно.
– Как вам удалось остановить мою мутацию, вы так и не сказали, – напомнила Марина, окончательно успокоившись.
– Мы ввели вам усовершенствованную версию пластохинона, – с гордостью ответил Рябушев.
– Я уже догадалась. Думаю, не ошибусь, если скажу, что вся ваша молодежь уже несколько лет принимает препарат, – к Алексеевой вернулась способность критически мыслить. Первый шок прошел, холодный рассудок взял верх над эмоциями.
– Ну-ка, ну-ка! Откуда такие выводы? – ошарашенно спросил полковник. Женщина попала в самую точку.
– Человек со стороны изменений не увидит, но мне это стало понятно с одного взгляда. Полагаю, Геннадий воспроизвел последний вариант препарата, очень похожий на тот, который мы принимали в бункере, однако мы подвергались еще и воздействию радиации. Отмена пластохинона мгновенно запустила мутацию. Ваши юноши и девушки имеют характерный белый оттенок кожи и красноватую радужку, в их организме – нехватка меланина, почти на границе альбинизма. Видимые последствия приема эс-кей-кью последней разработки – прекращение выработки этого фермента, что-то типа побочного эффекта. Вы проверяли воздействие радиации на ваших людей?
– К сожалению, пока нет. Геннадий готовит контрольную группу, которая некоторое время поживет на поверхности.
– Конечно же, это будут не ваши люди? – довольно резко заметила Марина. После того, что произошло с ее убежищем, мысль о продолжении жестокого эксперимента казалась невыносимой.
– Конечно же, нет, – в тон ей ответил Рябушев. – Впрочем, вы хотели знать, как нам удалось вернуть вам облик и разум? Мы начали вводить вам пластохинон. Эксперимент шел долго, мы перепробовали все возможные варианты и сочетания, какие были в нашей лаборатории. Необходимо было что-то еще, кроме самого эс-кей-кью, что-то вроде катализатора, но мы не могли понять, что именно. Удивительно, но нам помог ваш непутевый сокамерник. В один из дней мутант – можно, я буду называть так ваш… альтернативный облик? – освободил лапу и вцепился ему в плечо. На рефлексах он укусил вас, а на следующий день анализы показали видимое улучшение. Какими словами Гена называл сам себя, вам лучше не знать. Пластохинон в связке с адреналином дал потрясающий результат. Он вызвал повторную мутацию, реверсию, которая запустила процессы в обратном направлении. К сожалению, возможности наши были не безграничны, и нужное количество адреналина мы просто не смогли бы вам ввести через капельницу. Пришлось прибегнуть к естественным методам.
Марина поежилась, вспоминая пытки, которым подверг ее Доктор Менгеле. Заныли ожоги и зажившие синяки.
– Очень милосердно с вашей стороны, – съязвила она, обхватывая себя руками за плечи, будто пытаясь согреться.
– Ну, простите, тут уж были хороши любые средства. Искомым катализатором оказалась банальная боль, честное слово, если бы у нас был иной выход, я не отдал бы приказа вас истязать. Это было небезопасно, вы могли погибнуть от болевого шока раньше, чем завершился бы эксперимент. Вы пошли на поправку, потихоньку возвращался разум, тело принимало исходный вид, это, должно быть, тоже было достаточно неприятно. Потом появилась речь. Наверное, не помните, но вы постоянно звали кого-то и каялись в прегрешениях. Однако изменения никак не желали закрепляться. Сознание, конечно, вернулось, тело и память – тоже, но малейшее изменение комфортных условий, например, голод, возвращало все обратно. Гена был уверен, что эксперимент провалился. Доброволец-смертник Женя был обречен, но мы ошиблись. Как вам удалось контролировать себя? Зачем вы себя укусили? К сожалению, чтобы сохранить вам жизнь, потребовалось экстренное переливание крови, поэтому нам не удалось сделать все необходимые замеры. Что вы чувствовали? О чем думали? Мы на завершающей стадии разработок. Что закрепило наш успех? – глаза полковника горели.
Алексеева смотрела на него и понимала. Такой же фанатик, как и она сама. Неудержимый экспериментатор, преданный делу выживания.
– Эмпатия. Думаю, вас это удивит, но меня удержало сострадание. Я думала о том, как мне жаль бедного мальчика, мне очень хотелось, чтобы он остался жив. Сознание ускользнуло раньше, чем я успела себя укусить. Женя говорил, что мое альтер-эго пыталось наброситься на него, но в последний момент вцепилось себе в руку. В кровь поступил необходимый адреналин. Вот и все.
– Потрясающе! Уникально! – воскликнул Рябушев. – Марина, вы мне необходимы, я прошу вас сотрудничать со мной.
– Сотрудничать? Напомню вам, что я по-прежнему в положении пленницы. Вряд ли это можно назвать таким громким словом, – без тени иронии ответила Алексеева.
– Ошибаетесь. Вы совершенно свободны. Пленники в моем бункере выглядят немного иначе. Как минимум, я не предложил бы им чаю, – усмехнулся Андрей Сергеевич.
– Если я скажу, что хочу уйти, вы меня отпустите?
– Куда вы направитесь, если решите нас покинуть?
– Какая вам разница, – устало сказала Марина. – Вы не ответили мне.
– Вам некуда идти. Я могу предложить вам больше, чем свободу. Должность моей советницы и помощницы, участие в экспериментах. Вы сможете сделать для выживших больше, чем кто-либо другой. Вам не страшна радиация на поверхности, в отличие от всех нас. И еще. Если нам удастся поймать в Москве кого-то из ваших бывших воспитанников, возможно, мы сумеем еще раз повторить наш опыт реверсии.
– Не сможете. Они – мутанты с детства, наследственные, пластохинон только сдерживал их. А из старших изменилась только я, остальные погибли. Да и… даже если бы такое было возможно, я сделала бы все, чтобы не позволить вам этого.
– Отчего же? – удивился полковник.
– Мои дети – хозяева нового мира, им не нужно прятаться по подземельям и тяжко добывать пропитание. Вырвать их из комфортной среды, причинять невыносимую боль ради возвращения – к чему? Обратно к мучительной жизни без солнца, постоянному страху и голоду? Нет, это немыслимая жестокость. Пусть выживают люди, грызут зубами землю, копаются в темноте, как кроты, пытаясь украсть у природы еще несколько лет беспросветного существования. А я не желаю моим воспитанникам этой судьбы. Как не желала себе.
– Жестоко… – протянул Рябушев. – Про ваших детей – я погорячился, Гена тоже считает, что едва ли реверсия возможна в их случае. Но вы не ответили, куда вы направитесь, если я отпущу вас.
– Куда угодно. В свою квартиру, в конце концов, раз уж мне не страшна поверхность, – запальчиво бросила женщина.
– Будете жить одна в разрушенном городе, скатитесь в первобытное состояние охоты и собирательства, сойдете с ума без социума и быстро погибнете. Плачевный исход, не правда ли? Я предлагаю вам куда больше. И еще: вы не пленница, не смотрите на меня волком, не стоит меня ненавидеть. Мы все питаем к вам искреннее расположение и желаем добра. Считайте, что я прошу вас о помощи, – неожиданно мягко заметил полковник.
В глазах Марины мелькнуло сомнение. «Что я теряю? Он прав, мне некуда идти. В мытищинские бункеры? Какой смысл менять одно на другое, лучше уж остаться здесь и послужить на благо выжившим, чем стать чужачкой где-то в другом месте. В метро? Нет уж, задыхаться от вони и жрать грибы, грызться за ресурсы – оно того не стоит. Куда еще? Идти, куда глаза глядят, бродить по свету? В одиночестве далеко не уйду. Да, радиация мне не страшна, но я не всесильна, и с тварями поверхности мне не справиться, меня растерзает первая же встречная крылатая бестия, стоит лишь выйти из города. Возможно, то, что предлагает мне Рябушев, – не самый плохой вариант. В конце концов, я столько лет служила делу выживания, что теперь бросить все на половине пути, когда мы стоим на пороге такого открытия – это просто предательство самой себя. Как поступить? История повторяется вновь. Марина Алексеева, помощница начальника бункера. Это какая-то жестокая судьба, я бегу от нее изо всех сил, но она настигает меня и заставляет покориться. Нечего терять…» – в голове блуждали тяжелые мысли, разум искал выход, перебирая сотни вариантов, но в глубине души женщина уже приняла решение. Осталось набраться смелости высказать это вслух хотя бы самой себе. Вдруг ее кольнула страшная мысль.
– Что будет с моим сокамерником? – тревожно спросила Марина, предчувствуя ответ, который придется ей очень не по нраву.
– Он приговорен к смерти. Шпионы из моего бункера живыми не выходят, увы. Уничтожать ценный материал глупо, я отдам его в лаборатории Геннадия, ему как раз нужно несколько смертников для одного эксперимента, – безразлично ответил полковник. Его лицо вдруг приобрело пугающее выражение равнодушия. Он воспринимал чужих как генетический материал для экспериментов, но не как живых людей. И это было страшно. Марина вздрогнула, пораженная внезапной метаморфозой.
– Вы этого не сделаете, – тихо сказала она. Ей вдруг показалось крайне важным спасти Женю от ужасной смерти.
– Отчего же? Столько лет делал, а сейчас вдруг передумаю? – насмешливо спросил Рябушев.
– Я остаюсь. Но у меня есть условие – мальчишка останется в живых, – поспешно проговорила Алексеева.
Андрей Сергеевич в удивлении приподнял бровь.
– Вот уж не думал, что вы так сентиментальны, – протянул он. – Признаться, я разочарован. Мне казалось, вы куда более жесткий человек. По крайней мере, из вашего дневника можно было сделать вывод, что вы готовы пожертвовать чем и кем угодно ради общего блага и дела выживания.
– Прекратите, – женщина устало поморщилась. – Я не играю в ваши игры, да и не девочка уже, чтобы пытаться взять меня на «слабо». Вы сами поступаете точно так же. Свои – привилегированная каста, за их жизни можно отдать что угодно. Чужие – вас не интересует, что будет с ними дальше, они всего лишь средство получения желаемого. Скажете, я не права? Бросьте, мы с вами одинаковые, глядя на вас, я вижу себя в бункере. Так что давайте начистоту: у меня есть свои причины спасти парня из ваших лап. Считайте, что его жизнь – цена моей помощи вашему убежищу. Как минимум, подло – убить человека, который столько времени, пусть и по принуждению, помогал в ходе исследований.
– Не стоит меня шантажировать, – вдруг с угрозой сказал полковник.
– Могу и буду, – Алексеева жестко усмехнулась. – Думаете, я не поняла, чего вам нужно? Вам нужен мой ребенок, тот, которого утащили разведчики из бункера автоконструкторов. И вам его не выцарапать без моей помощи, ребята прекрасно осознали, что малыш вам необходим, и решили так просто не расставаться с объектом ваших желаний. А я – его мать, мне будет куда легче забрать младенца и передать его вам для экспериментов. Нормальный ребенок, родившийся у кошмарной твари. За такой образец Доктор Менгеле будет готов сожрать свой халат без соли. И, конечно же, если я откажусь с вами сотрудничать, никуда вы меня не отпустите, посадите на цепь и продолжите наблюдать. Заканчивайте это представление, я все прекрасно понимаю. Если я покончу жизнь самоубийством, вы себе не простите, верно? А я это сделаю, если вы откажетесь принять мои условия. Грязный шантаж, совершенно верно. Но у вас всего два варианта. Или вы соглашаетесь с моими требованиями и тогда получаете мою помощь и… послушание. Или завтра в камере вы обнаружите мой труп. Кстати, даже если вы поставите часового день и ночь наблюдать за мной, это не поможет. Поверьте, я найду способ лишить себя жизни.
Рябушев недобро смотрел на нее, размышляя. Он верил ей. Женщина оказалась права, как всегда, высказывая вслух то, о чем он сам хотел бы промолчать, чтобы сохранить лицо. И полковник, и Доктор Менгеле приходили в ужас от мысли, что их эксперимент может провалиться со смертью главного подопытного образца. Геннадий мечтал исследовать психофизиологические реакции пленницы, Андрей Сергеевич думал о том, что Алексеева порой дает поразительно мудрые советы, его мучило любопытство. Как она поведет себя в той или иной ситуации? К чему стоит приглядеться, чему поучиться? И он не лгал, когда сказал ей, что всей душой желает сотрудничества. Полковник колебался. Принять ее условия, сохранить жизнь мальчишке, которого мечтает заполучить Гена? Поддаться на шантаж? Где гарантия, что Марина и Женя не выйдут из-под контроля, поставив под угрозу упорядоченную жизнь его убежища? С другой стороны, обещание женщины – не блеф, Андрей верил, что ей хватит духу умереть, если он откажет ей в просьбе. Впервые за долгое время начальник бункера сомневался.
– Хорошо. Жизнь мальчишки – это все, что вы хотите? – наконец, спросил он.
– Свободу его и моих перемещений в случае сотрудничества. За это я обещаю вам выполнять ваши приказы. Любые.
– Опрометчивое заявление, Марина. Вы даже себе не представляете, что я могу вам приказать, – нехорошо усмехнулся полковник.
– Ну же?
Он протянул ей простой канцелярский нож.
– Если я прикажу вам порезать себе руку, вы это выполните? – спросил он, внимательно наблюдая за своей собеседницей.
– Вы ждете от меня подтверждения преданности? Пусть будет по-вашему, – кивнула Алексеева. Она прочертила глубокую царапину на внешней стороне руки, чуть ниже локтя. Ее лицо было совершенно спокойным и даже отрешенным. Женщина задумчиво взглянула на капли крови, выступившие из-под лезвия, и снова посмотрела на Рябушева, возвращая нож.
Некоторое время молчали, думая каждый о своем.
– Вы меня удивили, – наконец признался мужчина. – Я думал, договориться будет сложнее.
– Вы хотите знать мои мотивы, не так ли? Любопытство – страшный грех, за него многие поплатились разбитыми иллюзиями, – без улыбки заметила Марина.
– Я восхищаюсь вами все больше. Поразительная проницательность, удивительный разум.
– Ах, какая грубая лесть. Мы с вами по одну сторону баррикад, хотя я не одобряю ваших методов. Моя жизнь была посвящена выживанию, и после эксперимента мне хватит благородства продолжить начатое. Признаюсь откровенно, мое любопытство не меньше вашего. И да, мне действительно некуда идти, сотрудничество принесет всем куда больше выгоды и пользы, чем попытки сопротивляться, заведомо бесполезные. Что же насчет мальчишки – я сама еще не знаю, почему мне так важно, чтобы он остался жив. Не спрашивайте – когда я придумаю убедительный ответ, скажу вам об этом. Пока что считайте это сентиментальностью и блажью. Наверное, я сошла с ума, но его жизнь мне кажется куда более ценной, чем моя собственная. Женя – мое прошлое, моя светлая память о детях, которых я не смогла спасти. Наивный, безрассудный и смелый. Такой же, как мои воспитанники. Это – последнее, что у меня осталось, как бы глупо ни прозвучала сейчас моя исповедь. Жертва, искупление, как угодно называйте. Я должна его спасти, потому что не спасла других. Для успокоения собственной совести. И та сделка с собой, на которую я иду, соглашаясь сотрудничать с вами в ваших жестоких экспериментах, оценена в одну человеческую жизнь.
– Понимаю вас, – неожиданно кивнул Рябушев. – Забавно, насколько мы с вами похожи. Когда Гена начал свои опыты над людьми, мне было очень тяжело это принять. И сделка с собственной совестью обошлась несколько дороже. Как-нибудь я расскажу вам об этом. Хорошо. Пусть будет так. Мальчишка остается жить. А вас, товарищ Алексеева, я поздравляю со вступлением в наши дружные ряды. Теперь к делу. Ваш сын находится в бункере автоконструкторов, и наша задача, как вы совершенно верно заметили, забрать его оттуда. Я пока не знаю, как нам это сделать, предлагаю вместе составить план.
– Вы на самом деле не знаете, кому сейчас сохранили жизнь? – мягко спросила Марина. Полковник удивленно вскинул брови, обратившись в слух. – Женя Коровин – сын начальника бункера автоконструкторов. Как вы думаете, согласится ли отец отдать нам моего мальчика, когда мы вернем ему собственного ребенка?
– Ах, какая же вы удивительная сволочь! – с восхищением воскликнул Андрей Сергеевич. – Прелесть! Обожаю таких людей, от них можно ожидать чего угодно. Признаться, я начинаю побаиваться, не зря ли я обещал вам свободу перемещений. Я не удивлюсь ножу между лопаток из ваших женских ручек.
– В том-то все и дело, что я не сволочь, – грустно заметила Марина. – Мое слово стоит дорого. Я обещала вам преданность и верность. Вы ее получите. А Женя получит свободу. И если что-то вдруг пойдет не по моему плану, он все равно останется жив, это главное. Кстати, в случае моей неожиданной смерти сделка остается в силе, это вам тоже придется обещать. И еще одно. Парень не должен знать о том, что происходило за закрытыми дверями вашего кабинета, он слишком честный и благородный, в отличие от вас и от меня. Он может натворить много глупостей. Необходимо инсценировать побег, пусть пленник думает, что сумел вас обмануть. Его доверие ко мне сейчас – ключевой момент.

* * *

Марина вынырнула из омута воспоминаний, устало тряхнула короткими волосами, отгоняя наваждение. Она вновь сидела напротив полковника, пила чай из того же стакана и думала о своем.
– Я не замечал такого мазохизма за тобой раньше, – проворчал Рябушев, наливая ей еще кипятка из чайника.
– Ты плохо меня знаешь, – бросила Алексеева, бесцельно перебирая бумаги, лежащие перед ней.
– Если серьезно, на твоем месте я бы задумался о том, чтобы наказать паршивца. Он слишком много себе позволяет для пленника. Не боишься?
– Я разберусь сама, – недовольно ответила женщина. – Ты обещал.
– Мое терпение не безгранично. Я тебя предупреждаю, еще одна его выходка – и я лично позабочусь о том, чтобы мальчишка ответил за каждое свое слово. Бунтовщики мне не нужны, не хватало еще, чтобы мои подчиненные насмотрелись на его безнаказанность и подумали, что им тоже так можно. Ты меня поняла? – раздраженно спросил мужчина.
– Я виновата перед ним. Очень виновата. Поэтому и пытаюсь защитить. Женя не заслужил того, во что мне пришлось его вовлечь, – прошептала Марина, напрасно ища сочувствия в глазах полковника.
– Ну, хватит! Вот уж не повод для рефлексии. Кстати, думаю, вы со Светой заслужили поощрение. Мастерски сочинили новый план и претворили его в жизнь. Что ты хочешь в качестве награды? И да, если я услышу «Женя», буду очень зол. Мне бесконечно надоел этот мальчишка. Гена озверел, когда ему доложили, что ребенок погиб. Он орал так, что стены дрожали. Все из-за твоего идиота. Так что следи за ним, раз уж ты так решила. Хотя, нужна тебе эта головная боль…
– Андрей! – оборвала его собеседница. – Это не обсуждается. Геннадий моего пленника не получит. Если уж на то пошло, я сама его пристрелю, случись что.
– Здравое решение. Чем раньше, тем лучше.
– Перестань, – устало вздохнула Марина, прижимая ладони к вискам. – Я уверена, он уже успокоился и готов к диалогу. Я обещала ему показать, что здесь происходит. Хватит с него моих исповедей. Если ты жаждешь мести, сопроводи его по бункеру, расскажи правду, которой он так хочет.
– Жестокая вы дама, госпожа Алексеева! – засмеялся Рябушев. – Хорошо, будь по-твоему. Так что насчет поощрения?
– Считай, что ты это уже сделал. Избавил меня от неприятного обещания.
– Глупо потраченное желание, – веселился мужчина. – И как ты ловко обошла мой запрет, надоевшего мне имени не прозвучало, но все равно мальчишка каким-то боком оказался замешан и в этой истории. Я тебя не понимаю.
– Мне не хватает простых человеческих чувств. Привязанности, дружбы. Ты меня используешь, Геннадий меня использует, весь бункер в Раменках меня использовал. Но все забыли, что я не только советчица, помощница и человек, решающий проблемы, но еще и женщина. Мне не дарили цветов, не говорили комплиментов, моя молодость прошла рядом с начальником убежища, в бесконечном исполнении его приказов. В свои тридцать я ходила нянькой за его преемником, хранила сотни тайн и оберегала общий дом в одиночку. Потом на меня свалился давний хахаль, который, прежде чем сдохнуть, устроил мне диверсию и беременность. И вот, в неполные сорок я оказываюсь в очередной раз всем должной, храню еще одну кучу страшных тайн, вру, предаю и сбиваюсь с ног, пытаясь снова защитить выживших. А по ночам, когда нормальные люди спят, я вскакиваю от кошмаров и пытаюсь осознать и примириться с тем, что произошло лично со мной. Засыпаю, вновь просыпаюсь с криком и занимаюсь самооправданием. Только вот самой себе врать получается плохо. И осознавать себя сволочью очень неприятно. И ты еще спрашиваешь, почему это я пытаюсь защитить хотя бы одного человека? Да чтобы окончательно не свихнуться от собственного одиночества и беспомощности. Чтобы, если после смерти все же что-то есть, не попасть в ад, которого мне хватило при жизни. Потому что жалость и сострадание помогли мне выкарабкаться, и если я потеряю Женю, то превращусь в чудовище без эмоций и чувств.
Марина поднялась с кресла и зашагала по кабинету. Усталость достигла критической точки, прорываясь мелкими ручейками злости и тоски. Выспаться без кошмаров. Поесть в тишине, не думая о том, что кто-то где-то сейчас страдает от голода. Оторваться хоть на несколько часов от бесконечных документов, советов, карт и планов, прекратить этот суматошный бег в никуда, выдохнуть и пойти дальше. И не видеть всего того, что происходит в бункере военных. Не видеть и никогда не знать.
Дверь без стука распахнулась, и в кабинет влетел Доктор Менгеле. Невысокого роста, вечно взъерошенный, в заклеенных скотчем очках, с которыми он никак не желал расстаться, и белом халате.
– Какого черта подопытные еще не готовы к выходу на поверхность? – в своей обычной манере, без приветствий начал Геннадий.
– Потому что я занят. Через час их сопроводит Марина, у меня дела, – спокойно отреагировал полковник, наливая товарищу чаю.
Ученый устроился в кресле, залпом выпил остывшую заварку.
– Хорошо. Марина, вы сами знаете, что делать. Побудете с ними полчаса, проследите, чтобы одна контрольная группа вышла в теплой одежде, а вторая – без. Часовых предупредят. Кстати, вы не изменили своего решения насчет пленника? – уже спокойно спросил он.
Алексеева передернулась. С трудом отвертевшись от одного неприятного дела, претившего всему ее естеству, она, сама того не зная, подписалась на другое, не менее жуткое.
– Я вас поняла, профессор. Что касается Жени, вы не будете ставить опыты на нем.
– Вы насмотрелись на моих подопытных и теперь думаете, что я всем делаю больно и довожу до летального исхода? – поинтересовался Доктор Менгеле.
– Кажется, я выразилась ясно. Над Евгением не будет проводиться экспериментов – и точка.
– Но вы уже проводите не менее жестокое исследование его психики, – уколол ее медик.
– И что же вам нужно от моего пленника? – сдалась Марина.
– Его психика сейчас угнетена обилием новой информации. А я как раз занимаюсь разработкой транквилизатора, который будет действовать без эффекта заторможенности. Видите ли, мне необходим человек в глубоком стрессе, близкий к истерике, но при этом физически сильный и здоровый. Мои подопечные на эту роль уже не подходят, слишком истощены. А вот ваш юноша был бы идеальной кандидатурой. Вы облегчите ему жизнь, – коварно улыбнулся Доктор Менгеле, и женщине очень не понравился его тон.
– И в чем же подвох? – недоверчиво спросила она.
– Никакого подвоха, все предельно честно. Кроме побочных эффектов.
– Примерно об этом я и спрашиваю. И мальчик, конечно же, будет от ваших транквилизаторов загибаться от боли?
– Ошибаетесь. Скорее всего, ничего страшного не случится. Имейте в виду, простое успокоительное я вам не дам, когда вы придете его просить! – вскипел Геннадий, раздраженный несговорчивостью собеседницы.
– Справимся своими силами. Скоро вернусь, – коротко кивнула Алексеева и поспешила прочь из кабинета.

* * *

Женя смотрел в потолок, опустошенный, жалкий, лежа в луже собственной рвоты и мочи. Часовой приковал его к кровати за руки, лишив возможности встать и дойти до отхожего места. Несчастный сдерживался до последнего, до невыносимой боли, но физиология взяла свое. Пленника тошнило желчью на жесткий грязный матрас, во рту стоял отвратительный привкус. Ему было горько и стыдно за свою слабость, но все это заглушало безразличие и запредельное отчаянье. Его предали все, кто мог предать. Отец, друзья, Марина. Тело казалось чужим и странным, взрывалось болью от каждой попытки пошевелиться. Он пытался кричать, но голос пропал, сорванный. В желудке когтями царапался голод. Голова раскалывалась, что вызывало новые приступы тошноты. Юноша разглядывал трещину в побелке, и воспаленному рассудку казалось, что в ней кроется спасение. Хоть бы все кончилось. Сейчас узнику хотелось смерти. Это – выход, последний рубеж и спасение. За чертой – пустота, темнота и спасительное ничто. Но сознание никак не желало уходить, заставляя его выстрадать каждую мысль, каждую секунду жестокой пытки.
Дверь заскрипела, открываясь, но даже этот негромкий звук взорвался в ушах гранатой после долгих часов тишины, внутренности вновь скрутило спазмом. Женя застонал, скорчившись, насколько позволяли затекшие руки. В камеру неслышной тенью проскользнула Марина. Она замерла, глядя на него, хотела заговорить, но не смогла.
Парень не повернул головы, продолжая смотреть перед собой невидящим взглядом. Алексеева сделала шаг вперед и непроизвольно скривилась от смрада, но тотчас же устыдилась самой себя.
– Женя, – тихо позвала она, опускаясь рядом на колени. – Прости.
Женщина щелкнула ключом, освобождая ему руки, но пленник не пошевелился.
– Я не хотела. Не хотела, – прошептала она, сжимая его ладонь.
– Уйди, – проговорил юноша, не глядя на нее.
– Прости… Вставай. Тебе нужно поесть и вымыться. Пожалуйста! – в ее голосе прозвучала мольба.
– Уйди, – чуть громче повторил пленник.
– Ты просил меня о правде. Я не хочу больше тайн. Вставай.
– Мне нет дела до твоих секретов. Ты предала меня.
– Женя, прошу, – в голосе Марины было столько боли, что парень заставил себя повернуть голову.
– Зачем ты пришла? Издеваться дальше? Тебе мало было моих унижений?
– Женя…
– Мне уже все равно. Делай, что угодно. Я тебя ненавижу, – тихо сказал парень, и в его голосе сквозила пустота.
– Андрей покажет тебе бункер, – с усилием выговорила Алексеева. – Он не выносит грязи и голодных обмороков, поэтому тебе придется вымыться и поесть.
Пленник молчал, пустыми глазами уставившись вверх.
– Тебе станет лучше, – уговаривала женщина. – Прошу тебя.
– Мне уже стало лучше, – с горьким сарказмом ответил парень, отстраняя ее руку. – Когда ты велела пристегнуть меня наручниками к кровати. Моя разбитая спина сказала тебе «спасибо».
– Чего ты хочешь? – не выдержала Марина.
– Ничего, – безразлично ответил он.
– Мне уйти? Будешь дальше жалеть себя в одиночестве, пока не сойдешь с ума?
Женя укоризненно посмотрел на нее и снова отвернулся.
– Уходи.
Марина выдохнула, справляясь с собой, вышла в коридор. Ее встретил вытянувшийся в струнку часовой.
– Пленника вымыть и накормить. Откажется – сделайте это насильно. В камере произвести санитарную обработку. На выполнение – тридцать минут, потом проводите его к Андрею Сергеевичу, он в курсе, – отдала ему короткий приказ Марина и с порога обернулась к Жене. – Я не хотела, но ты меня вынуждаешь. Советую попытаться прийти в себя, пока тебе дают такую возможность. И да, не зли свой конвой, для них насильно – это действительно любыми методами. Попробуешь сопротивляться, мне тебя жалко не будет. До скорой встречи.
В ее чертах не осталось мягкости и грусти, голос прозвучал по-военному сухо и сурово. «Она способна на все!» – вдруг со страхом подумал юноша, в глубине души уже раскаиваясь, что разозлил свою покровительницу. Ни жалости, ни сострадания в лице Алексеевой уже не было – безразличная восковая маска. Что ж, чувство долга и умение скрыть все, что накопилось внутри, всегда было ее сильной стороной. Пленнику стало жутко…
Он покорно позволил часовому вывести себя в коридор и остановился лицом в стену, ожидая, пока солдат закроет дверь камеры. Но краем глаза пленник все же успел заметить, что Марина остановилась в конце коридора, обернулась и долго смотрела на него. Женю вдруг уколол стыд. Эта женщина желает ему добра, с внезапной ясностью осознал он. Использовала, предавала в своих интересах, но раз за разом спасала его жизнь. Он давно был бы мертв, если бы не ее защита. Ей больно. Так же, как и ему, даже хуже. Она перенесла куда больше, чем он сам, и так же ищет помощи и поддержки в нем. А он раз за разом отталкивает ее, обвиняя во всех бедах своего единственного и последнего друга. Юноша твердо решил просить у нее прощения, если у нее хватит сил простить его еще раз.
Часовой довел пленника до двери с надписью «душ» и втолкнул его туда.
– У тебя есть пять минут, – скомандовал он, захлопывая за ним створку.
Вода была ледяной, видимо, для заключенных системы обогрева не предусматривалось. Тело тотчас же отозвалось судорогой, ноги свело. Женя едва не упал, поскользнувшись на мокром кафеле, однако, памятуя наставление Алексеевой, стойко вынес мучительную банную процедуру. Ему очень не хотелось, чтобы конвоир насильно держал его под холодными струями голым, от мысли о новых унижениях становилось дурно.
Крохотное, серое от времени полотенце почти не впитывало влагу, с волос на спину падали тяжелые капли, отзываясь болью в незаживших ранах, пальцы посинели. Пленник дрожал, пытаясь онемевшими руками натянуть чистые штаны. Но, несмотря на все это, он почувствовал себя гораздо лучше. Безразличное отупение отступило, в голове прояснилось. Казалось, вместе с грязью вода смыла отчаянье и тоску, появилась воля к жизни. Жене хотелось увидеть Марину. Разгадать ее, понять, что она прячет под маской, поговорить, наконец, начистоту. Она обещала ему, что тайн больше не будет. Сейчас парень был готов принять любую правду. Принять с такой же стойкостью и железной силой духа, как и его спасительница.
Часовой привел его обратно в камеру. За те короткие минуты, что они провели в коридоре, оттуда исчез грязный матрас, полы остро пахли хлоркой. У двери стояла дымящаяся миска супа и стакан мутного грибного отвара, который заключенным давали вместо чая. После нескольких дней голода эта незатейливая пища показалась юноше деликатесом. По крайней мере, еда была горячей и согревала изнутри. Марина оказалась права, Евгению и впрямь полегчало. Он торопливо допил отвар, обжигая губы, и постучал в железную дверь.
– Я готов, – доложил заключенный часовому, и тот выпустил его в коридор. На сей раз он надел пленнику кандалы не только на руки, но и на ноги. Женя сделал пару неловких шагов и едва не упал. – Зачем это?
– Приказ Алексеевой. Вперед, – конвоир подтолкнул его в спину.
Парня вдруг снова затопила обида. «Зачем она так со мной? Она хочет, чтобы я чувствовал свою беспомощность, вновь желает унизить. Почему? Что плохого сделал ей именно я?» – печально размышлял он, глядя в пол.
В конце коридора, перед лестницей, ведущей вниз, на другие этажи бункера, их встретил полковник. Он кивком отпустил часового, оглядел юношу с головы до ног и удовлетворенно улыбнулся.
– Добрый день, молодой человек. Я снова вижу на лице ненависть ко всему живому. Ты опять расстроил Марину Александровну, и сейчас наверняка думаешь, зачем же она так с тобой обошлась. Не стоит, наручники – это мой приказ. Уверен, то, что ты сейчас увидишь, тебе очень не понравится. А зная твою любовь к истерикам, я подстраховался. Но напоминаю, начнешь орать и дергаться – Алексеева тебя не спасет, – в своей обычной издевательской манере поприветствовал его Рябушев.
Женя исподлобья взглянул на него, но промолчал. Вдвоем они спустились на второй этаж. Пленник замер, оглядывая картину, открывшуюся перед ним. Он не верил своим глазам.
Второй этаж бункера представлял собой огромный зал, в который выходили двери жилых комнат. Он был совершенно не похож на тот мрачный бело-зеленый коридор, который видел Женя во время своего заключения. Стены были выкрашены в ярко-алый цвет, на них выделялись выведенные белой краской по трафарету лозунги. Один из них, повторенный несколько раз, гласил: «Труд и подчинение – основа счастливой жизни!». Парень вдруг задумался о смысле написанного, но не сумел осознать, что за этими простыми словами крылась целая система, которая складывалась много лет. Полковник с интересом наблюдал за реакцией спутника и, кажется, был доволен.
По центру зала стояли столы, за которыми группами расположились обитатели убежища. Было шумно, слышались смех и разговоры. Рябушев кивнул солдату, стоявшему у дверей, и тот тотчас же отдал честь и схватил мегафон, лежавший на столе.
– Смирно! – гаркнул он, и его голос, в несколько раз усиленный, отозвался эхом.
По команде, в едином порыве все присутствующие одновременно встали и вытянулись по стойке смирно. Мгновенно стало тихо, только из-за закрытых дверей доносились едва слышные звуки, напоминавшие о том, что здесь царит жизнь.
– Вольно, – махнул рукой Андрей Сергеевич. Дневальный громко повторил его команду.
– Вольно! – и тотчас же все вновь вернулись к прерванным занятиям, возобновились разговоры, будто ничего и не было.
Полковник обвел рукой свои владения.
– Ну, как тебе? Чудесно, не так ли? – обратился он к потрясенному пленнику.
Женя уставился на него, лишь спустя несколько секунд осознав, что ему задали вопрос.
– Как вам это удалось? – наконец, выговорил он.
– О, ты даже не представляешь, какого труда мне стоило научить бестолковое человеческое стадо подчиняться приказам, – засмеялся мужчина, неспешно направившись вдоль стены зала. Юноша поторопился за ним, путаясь в кандалах, стараясь не упустить ни одного слова. – Раз уж Марина так просила, я расскажу тебе, что нам пришлось сделать за эти двадцать лет.
Полковник погрузился в воспоминания.
В день Катастрофы он дежурил по части – молодой лейтенант, еще совсем неопытный, но честолюбивый и амбициозный. Летнее тепло навевало ленивые мысли, в открытые окна лилось солнце. Андрей думал о том, что завтра ему дадут увольнительную, и он встретится со Светой, которая специально ради него прогуляет пары в институте. Они выпьют вкусного ароматного кофе в ресторанчике возле парка, потом пойдут кататься на аттракционах – он давно обещал ей. Резкий звук с улицы отозвался внутри паникой, рефлекторно, неосознанно, прежде чем до парня дошло, что это воет сирена ядерной тревоги. 
«Не может быть!» – пронеслась мгновенная мысль, но душу затопило ожидание худшего. Это не учебная тревога. Это правда. Третья мировая война началась. 
За долгие годы память стерла страшные картины бегства под землю и неразбериху томительных первых дней в убежище. Андрей помнил лишь, насколько слаженно и организованно действовало командование, эвакуируя личный состав в бункер, и отчаянную панику гражданских, бегущих от смерти, умоляющих о спасении. Конечно же, всем помочь было невозможно. Пускали женщин с детьми, молодых девушек и парней, с циничной жестокостью оставляя снаружи стариков. 
Лейтенант находился у дверей вместе с командиром части, отгоняя тех, кто был не нужен под землей. Солдаты встали заградительной стеной у входа в подвал, ощетинились автоматами. Толпа напирала, лезла, слышались крики и мольбы, рыдала, упав на колени, пожилая женщина. 
– Мальчики, родненькие, пустите! Ой, страшно! – причитала она, протягивая руки. Молодые ребята не дрогнули, не отступили ни на шаг, четко следуя вбитой бесконечными учебными тревогами инструкции. Здесь не было места состраданию, жалости и милосердию. Нужно было выжить. Любой ценой. И каждый понимал, что даже один впущенный человек – лишний рот, лишающий лично его, солдата-срочника, который волей случая оказался здесь, необходимого куска пищи и глотка воды. 
Генерал Васильев, начальник части 41–27 города Мытищи , то и дело хватался за телефонный аппарат, то набирая какие-то цифры на диске, то отвечая на звонки, устало кивал, тихо отдавал команды Рябушеву, и парень метался между выходом из убежища и дверью подвала, передавая приказы. Высшему командному составу уже тогда было ясно, что их пребывание под землей затянется надолго, решения принимали на ходу, боясь опоздать. Андрей вернулся к командиру, задыхаясь от быстрого бега. Тот смотрел перед собой, держа в руках молчащую трубку. Лицо мужчины было серым и безжизненным. 
– Личному составу срочно эвакуироваться в бункер, закрыть гермодвери, – четко скомандовал он. И добавил тише, обратившись к солдату, как к родному: – Держись, сынок. Связи больше нет. Все кончено. 
Парню потом еще долго снилось помертвевшее лицо генерала и тихая, полная отчаянья фраза. Это действительно был конец. В спешке закрывали выходы. Гражданские бросались на автоматы, пытаясь найти спасение, и падали, скошенные очередями. Упавших затаптывали, бежали по телам, рвались внутрь любой ценой. А вдалеке, над городом разгоралось алое зарево. 
Лейтенант увидел прямо перед собой бледное, перекошенное страхом лицо. 
– Впусти, товарищ! – крикнул молодой человек в очках, держа за руку запыхавшуюся, перепуганную девушку. – Я – ученый, работаю на Генштаб! 
Он пытался достать из кармана красную книжечку удостоверения, но дрожащие пальцы не слушались. Андрею показалось вдруг бесконечно важным помочь этому человеку, но он не мог впустить двоих. Места катастрофически не хватало, убежище было переполнено. 
– Впущу, но тебя одного! – военный пытался перекричать ревущую толпу. 
Юноша отпустил руку своей спутницы, сделал шаг вперед. Она в панике вцепилась в его рукав, растрепанная, с совершенно безумным взглядом. Ученый оттолкнул ее, несчастная упала, и тотчас же девушку поглотило бушующее людское море. 
– Не бросай меня! Гена! – отчаянный крик взвился над толпой и оборвался на самой высокой ноте. Он даже не обернулся, спеша скрыться за спасительным строем солдат. Грянули выстрелы, и дверь закрылась, отсекая звуки. Молодой лейтенант прижался взмокшей спиной к холодной стене. Начиналась новая страница жизни, и чтобы не сойти с ума, нужно было забыть прошлое, вычеркнуть его из памяти навсегда. 
С Геннадием Андрей подружился сразу. Честолюбивый солдат и беспринципный ученый образовали тандем, связанный сначала взаимной выгодой, а потом скрепленный искренней привязанностью. Первое время несдержанный и жестокий юноша вызывал у лейтенанта отвращение, перед глазами сразу возникало бледное от ужаса лицо бедняжки, которую тот так легко оттолкнул, оставив умирать. Но Гена обладал каким-то природным магнетизмом и талантом убеждать, и вскоре Рябушев и сам поверил в то, что его товарищ поступил правильно. Выжившим нужны были люди, способные принести пользу. И когда перед молодым человеком встал выбор – спастись одному или благородно погибнуть вместе со случайной пассией, он не сомневался ни секунды. Андрей ночами долго думал, что здесь правда, а что ложь, но не находил ответа. И когда он принял поступок друга, оправдал его, согласившись на сделку с собственной совестью, то миновал и точку невозврата, с которой началась история будущего полковника. 
Рябушев отвлекся от воспоминаний, внимательно посмотрел на Женю, словно чего-то ожидая, но пленник молчал. Только в его глазах разгорался недобрый огонь.
– Ну, что? Говори, не бойся, если будешь вежлив и спокоен, даю слово, я честно отвечу на все твои вопросы, – благосклонно кивнул полковник.
– Боюсь, что вежливой беседы не получится, – проговорил парень, сжимая кулаки. – Но я прошу вас продолжать, а в свою очередь, обещаю внимательно слушать.
Историю с пластохиноном Андрей Сергеевич вспомнил мельком, заметив только, что выпросить у командования машину для экспедиции в Москву было непросто. Генерал долго сомневался в разумности этой затеи все же спустя всего месяц после Катастрофы на поверхности было слишком опасно. Но молодые люди его убедили.
Они вернулись домой спустя почти сутки, уставшие, как черти, но страшно довольные. После отбоя Геннадий вертелся в кровати, не в силах уснуть, и, наконец, не выдержал. Вокруг храпели утомившиеся за день сослуживцы, возле двери клевал носом ночной дежурный. Гена дождался, пока он в очередной раз опустит голову, на пару мгновений погружаясь в сон, и запустил в Андрея подушкой. Товарищ мгновенно проснулся и сел на кровати, озираясь вокруг. Ученый указал глазами на дверь, показал два пальца и вышел из комнаты. Спустя пару минут за ним последовал и Рябушев. Сонный часовой не обратил на них внимания, и вскоре товарищи заперлись в уборной и, наконец, смогли спокойно поговорить. 
Они беседовали долго. Геннадий с горящими глазами убеждал Андрея в том, что в их руках находится бесценный материал, способный принести огромную пользу всему человечеству. Нужно было приспособить убежище под свои нужды и начать эксперименты. Следовало организовать экспедицию на поверхность, найти любые оставшиеся медикаменты и реактивы и спустить их под землю. Желания двух заговорщиков, противоположные по форме, но одинаковые по сути, прозвучали в унисон: сместить руководство, изменить всю систему управления бункером, разделить общество на группы. В случае успеха Рябушев получил бы власть, к которой он так стремился, а Гена – неограниченное поле для опытов. Молодые люди сошлись во мнении, что генерал Васильев ничего не смыслит в управлении, он слишком мягкий, слишком слабый, чтобы вести выживших за собой. Начальник части был обречен. 
Полковник самодовольно усмехнулся, перевел насмешливый взгляд на Женю.
– Ты считаешь меня редкостным гадом, не так ли? Я не буду утомлять тебя подробностями того, как мы готовили мятеж. В итоге все кончилось тем, что мы расстреляли Васильева на глазах у всего личного состава. Потом было сложнее. Мы собрали вокруг себя команду верных нам людей, искренне преданных, готовых умереть за общее дело. А потом начали делить население убежища на классы, практически касты, замкнутые и с разными обязанностями. Сильных и выносливых молодых людей нужно было убедить встать на нашу сторону, тех, кто слабее, определить на обязательные работы в бункере. Некоторых Гена забрал для опытов. К сожалению, никто из них не выжил. Нам пришлось завоевывать власть при помощи страха, но потом верные нам товарищи осознали, что покорные получают все, а бунтовщики – только мучения и смерть. Сотрудничество начало казаться людям выгодным. Именно тогда Геннадий получил кличку «Доктор Менгеле». С легкой руки одного из старших офицеров – тот, кстати, очень долго страдал, прежде чем умер в лаборатории. А дальше было совсем просто. Гена занялся селекцией. Исследовал каждого жителя нашего подземного дома и выявил наиболее удачные пары. Потомство получилось качественным, все дети родились здоровыми. Некоторые женщины погибли при родах, но их малыши выжили. Конечно, бабы протестовали против того, чтобы ложиться в постель с тем, на кого укажет Доктор Менгеле, но мы умели убеждать. Думаю, ты даже догадываешься, каким способом. Общее благо превыше всего. Насилием, уговорами, угрозами, как угодно, но я продолжал шаг за шагом строить новый мир. Дети росли, старшие умирали, кто во время вылазок на поверхность, кто от болезней. В итоге в живых остались только те, кто с молоком матери впитал, что послушание и труд – ключ к лучшей жизни. Мы никого не обманули, у нас отличное снабжение – в наследство от военной части нам остался огромный подземный склад, доверху набитый консервами, оружием, медикаментами и прочими жизненными благами. Гена занимался не только селекцией людей, с растениями тоже вышло неплохо. В рационе – корнеплоды, которые мы выращиваем под ультрафиолетом, грибы, запасов тушенки хватит еще надолго. Питание дополняется витаминами, которых тоже в избытке. У нас нет тех проблем, которые существовали в ваших бункерах, нам не грозит голод, практически отсутствуют болезни. Рай на земле, доступный только тем, кто по моей команде готов убить своих друзей и шагнуть в огонь.
– Невозможно, – пораженно выговорил Женя. – Вы – чудовище, монстр! Неужели они все не понимают, что вы сам дьявол, беспринципный, бесчестный! Неужели они добровольно вам подчиняются?
– Увидишь сам, – пожал плечами полковник. Они подошли к группе беседующих молодых людей. – Сергеев, ко мне! Скажи-ка, как тебе живется здесь? Наш гость интересуется.
– Живется отлично, товарищ полковник! – отрапортовал солдат.
– Они боятся вас! – воскликнул Евгений.
– Никак нет, товарищ полковник, мы вас уважаем! – ответил Сергеев. Пленник взглянул ему в лицо. Он ошибся. Эти люди не боятся Рябушева. Они его любят, искренне и преданно, почитая почти за божество. Новое поколение, не знающее иной жизни, верные псы.
– Продались за миску каши, – сквозь зубы проговорил парень.
– Товарищ полковник, прикажете заставить его извиниться? – спросил солдат, с неожиданной злостью глядя на юношу.
– Если разрешит Алексеева, дашь ему по морде, – отозвался Андрей Сергеевич. – Этот наглец принадлежит ей.
– Принадлежит? – растерянно повторил Женя.
– Разрешите позвать товарища Алексееву? – перебил его Сергеев, получил разрешение кивком головы и умчался.
– Заметь, без моего приказа он даже чихнуть бы не решился в твою сторону, хотя у него очень чесались кулаки тебе врезать. Полное подчинение и контроль. Ну, если Марина Александровна на тебя еще обижена, точно получишь по своей наглой физиономии. Ребят дразнить не советую, тут так не принято. Можешь сильно поплатиться за невоздержанность. И да, хоть тебе это и не нравится, но ты принадлежишь Алексеевой. Как вещь, как раб. Она может выкинуть тебя, как только перестанет в тебе нуждаться. Если она захочет, расстреляет тебя лично или передаст в лабораторию. Ты здесь никто и жив только по ее милости. Не советую ее злить, ты себе даже не представляешь, на что она способна, – ухмыльнулся мужчина.
– Вам просто повезло, – прошептал пленник, будто не слышал слов своего спутника. – Только потому, что здесь нет голода и угрозы, вы можете чувствовать себя вершителем судеб. Когда кончится ваша тушенка, они растерзают вас.
– Уже вряд ли. Модель поведения вшита в подсознание, пластохинон с каждым годом все больше закрепляет ее. Геннадию удалось усовершенствовать формулу именно так, как того желал Генштаб, теперь эс-кей-кью, помимо своего прямого назначения, ускоряет регенерацию и притупляет сознание. Покорность – мое главное требование, видишь лозунги на стенах? Видимо, я отвык от бунтовщиков, поэтому ты мне так неприятен, – честно заявил Андрей Сергеевич.
– Вы – чудовище, – чуть слышно проговорил Женя, избегая смотреть на него.
– Я – их спаситель. В отличие от Коровина и Рыбакова, я не обрекал своих людей на голод и лишения, свободные люди в моем бункере не чистят сортиры и не копаются в земле, как это происходило в ваших убежищах.
– И кто же тогда чистит сортиры? – запальчиво спросил парень. – Уж не вы ли?
– Не хами, – раздраженно бросил полковник. – Ты еще не понял? Я разделил общество на классы, замкнутые касты. Всего их три. Свободные люди – я, Геннадий, ребята, которых ты очень разозлил своим наглым заявлением. Эта каста – лучшие мужчины и женщины, безоговорочно преданные, получила самые широкие привилегии, несмотря на военную организацию ее быта. Второй этаж полностью жилой, за дверями расположены комнаты на три-пять человек, в общем зале проводят свободное время и принимают пищу. В обязанности мужчин входит несение дежурства у дверей, операции на поверхности, функции надзирателей на нижних ярусах. Женщины занимаются воспитанием и обучением детей, некоторые из них также пожелали стать разведчиками, наравне с молодыми людьми. В касте свободных нет дискриминации, девушки вправе заниматься тем же, чем и юноши. Эти люди имеют право производить потомство, свободны в перемещениях, однако порой я или Геннадий отдаем им распоряжения. Как ты видел, при моем появлении они обязаны встать и дождаться команды «вольно!». Это дисциплинирует. Кстати, стены выкрашены в красный не случайно. Этот цвет угнетает психику, лишает воли к сопротивлению. Яркий свет и постоянное нахождение на виду также не способствует организации мятежа. Впрочем, его никогда и не будет, это скорее меры предосторожности, что-то вроде превентивного удара, мы не хотим рисковать. Кстати, вот и Марина Александровна.
Алексеева, сопровождаемая Сергеевым, остановилась, бросила хмурый взгляд на полковника.
– Геннадий будет очень недоволен тем, что вы меня отрываете от его задания. Что произошло?
Рябушев кивнул солдату, разрешая заговорить.
– Заключенный грубо высказался о нашей преданности и верности общему делу. Лично моя честь и честь всех моих товарищей задета. Я требую сатисфакции! – доложил парень.
– Что происходит? Андрей, что за игры, чем я могу здесь помочь? – резко спросила женщина.
– Это твой пленник. Если я разрешу Сергееву его ударить, ты же первая скажешь мне, что я не имел права так поступить, – издевательски протянул мужчина. Он явно желал вывести советницу из себя. Марина, едва стоящая на ногах от усталости, не поддалась на провокацию.
– Извинись, – приказала она Евгению.
– Вот так, да? – тихо сказал парень. – Не разобравшись, что к чему?
Алексеева застонала, обхватив голову руками.
– Как же мне все это надоело! Делай с ним, что хочешь, – опрометчиво заявила она, собираясь уйти.
Солдат только и ждал разрешения. Он ударил юношу по лицу, Женя пошатнулся, но устоял на ногах, с ненавистью взглянул на своих мучителей, потирая ушибленную скулу.
– Видишь, я ничего ему не приказывал. Сергеев принял решение сам, ему очень не понравилось твое неуважение, – заметил полковник. – Кстати, о подчинении. Ты помнишь, я сказал тебе, что те, кто удостоился чести быть свободными людьми, сделают по моему приказу все, что угодно. Можешь не верить мне, поверь своим глазам. Марина, покажи.
Женщина подняла глаза и послушно закатала рукав. Женя смотрел на нее с ужасом и удивлением, ему было дико видеть ее такой. Его гордая, железная Марина – тоже марионетка Рябушева. Парень разглядел на ее руке зажившую глубокую царапину, вопросительно взглянул на Алексееву.
– Ну, что ты молчишь? Скажи, откуда эта царапина, – приказал мужчина.
«Что он себе позволяет? Приказывает ей, как служанке, а она? Неужели ответит, не взбунтуется, не пошлет его куда подальше? Так не может быть. Неправильно, все неправильно!» – мучили юношу тяжелые мысли.
– Андрей Сергеевич приказал мне в знак преданности порезать руку. Я сделала это, – отрешенно и монотонно, как зомби, ответила женщина. Ее взгляд был совершенно стеклянным, но Рябушев был слишком умен, чтобы ошибаться на ее счет. Марина не боится его, не считает богом и властелином, как жители бункера. Советница загнала свои чувства настолько глубоко внутрь, что сама осталась там, в омуте тяжелой памяти и горького сожаления. Ей нужно было спрятать под панцирем безразличия все хорошее и светлое, что еще оставалось внутри, сохранить для себя, не показывать никому. Перед ними – всего лишь маска, скрывающая искаженное болью лицо. Проще подчиниться, раз уж решение принято. А внутри кипят невыплаканные слезы. Андрей понимал это, а Женя – нет, Марина оставалась для него загадкой, тайной. Он видел ее такой, какой видели все, и не мог разглядеть души за высокой стеной отчуждения.
– Я прошу обойтись без эксцессов, – услышал парень негромкий голос женщины сквозь пелену своих мыслей. – Если заключенный еще раз проявит неуважение, разберись с ним сам.
Она ушла, торопливая, нервная, оставив его с полковником.
– Надеюсь, ты понял. Ну что ж, продолжим наш рассказ. Пойдем. Всего в убежище четыре этажа. Первый ты уже видел, и не раз, там мы устроили камеры для заключенных, мой рабочий кабинет, комнату дезактивации. Второй – жилой, для свободных людей. На третьем обитает другая каста. Физически слабые, дефективные или замеченные в попытке бунта. Эти свободны наполовину. Они занимаются уборкой, приготовлением пищи, работают на плантациях, короче, обеспечивают хозяйственную часть жизни бункера. Самые лояльные из них могут родить ребенка, выбрав пару среди своих же, класс должен воспроизводить сам себя. Те, кто сослан сюда за неповиновение, этой возможности лишились навсегда. Здесь все подвержено строгому контролю, без разрешения нельзя ступить ни шагу, система наказаний жестокая. Однако их положение все же не столь плачевно, как у третьего класса, рабов, которых ты увидишь позже. Полусвободные получают достаточное количество пищи, поощрения за хорошее поведение, вольны передвигаться по этажам, получив от дежурного разрешение. Ну, идем, не отставай, – Рябушев говорил совершенно спокойно, будто рассуждал не о страшных вещах, творящихся здесь, а о прогулке летним днем. Женя едва успевал за его легким стремительным шагом, до крови сбивая ноги о холодную сталь оков. Ушибленная скула саднила и горела, в мыслях царила путаница. А Андрей Сергеевич говорил и говорил, открывая горькую правду.
На третьем этаже было темно и мрачно. Здесь стены были депрессивно-серыми, они давили, угнетали, казалось, даже воздуха стало меньше. Такой же зал, как и наверху, был разделен пополам фанерными ширмами. По правую сторону двухъярусные нары тянулись в несколько рядов до самой стены, застеленные простыми шерстяными одеялами. С другой стороны стояли общие столы и лавки, за ними в тишине обедали несколько человек. Здесь не было слышно разговоров, тишина нарушалась лишь стуком ложек об железные миски. За людьми наблюдал часовой с автоматом, рядом с ним стоял дежурный, внимательно глядя вокруг, то и дело косясь на часы.
– Прием пищи окончен! – рявкнул он, и по его команде мужчины и женщины встали и поспешили уйти, оставив недоеденные порции, их тотчас же унесли появившиеся из-за двери уборщики в синих халатах.
Полковник жестом остановил одного из молодых людей, закончившего обед. Тот замер в ожидании, но первым заговорить не решился.
– Вольно, вольно, – махнул рукой Рябушев, но парень позволил себе лишь переступить с ноги на ногу. – Дима, кажется, так тебя зовут? Как тебе тут живется?
– Так точно. Хорошо, товарищ полковник, – неуверенно ответил юноша, но взглянул в суровое лицо Андрея Сергеевича, осекся и тотчас исправился: – Отлично, товарищ полковник!
Женя потрясенно уставился на парня. Почти его ровесник, может, чуть старше, но измученный, уставший от бесконечной тяжелой работы и запуганный сверх всякой меры. Глаза потухшие, совсем не юношеские, смотрят с испугом, ловя малейший намек или полувзгляд, означающий наказание или поощрение.
– За что ты здесь? – тихо спросил Евгений, но Дмитрий не ответил, опустив глаза в пол и ожидая, пока к нему обратится сам Рябушев.
– Ну, ответь, – в голосе полковника послышалось недовольство, и молодой человек вздрогнул, ожидая удара. Головы, однако, поднять не решился, продолжая смотреть вниз.
– Я нарушил устав, отказался исполнить команду офицера и был наказан, – чуть слышно проговорил он.
– Прекрати мямлить! – прервал его мужчина. – Отвечай, как положено! Как тебя наказали?
– Меня отправили на исправительные работы, – громче сказал Дима, вздрагивая от унижения.
– Не смей лгать, отвечай, что именно с тобой сделали после того, как перевели сюда! – недовольно потребовал Рябушев.
– Не надо, – чуть слышно проговорил Женя, переполняясь жалостью к заключенному. Тот на секунду вскинул глаза, но поймал взгляд полковника, уставился в пол и прошептал:
– Меня били.
Его голос сорвался, плечи задрожали, казалось, еще мгновение – и юноша разрыдается. Но начальник бункера потребовал:
– Смотреть в глаза! Как именно тебя били?
Парень поднял голову и заговорил:
– По спине, ремнем. Потом привязали руки к ногам и заставили провести ночь в такой позе. Утром пришел караульный и спросил, раскаиваюсь ли я, но я упорствовал в своих ошибках. Тогда надзиратели… тогда… Пожалуйста, не заставляйте меня вспоминать… Я раскаиваюсь, никогда больше… пожалуйста…
Дмитрий заплакал, однако больше не посмел опустить голову без приказа, так и стоял, глядя в лицо своему мучителю.
– Продолжай, – безжалостно приказал Рябушев.
– Прошу вас… Умоляю вас… – застонал заключенный, давясь слезами.
– Перестаньте! Так нельзя! – крикнул Женя. – Неужели здесь все – сволочи?! Неужели никто не вмешается?!
Люди вокруг отворачивались, делая вид, что не замечают происходящего, все, даже женщины и девушки, старались как можно скорее исчезнуть с глаз полковника, боясь стать следующей жертвой.
– Продолжай, – с угрозой потребовал мужчина, не замечая опрометчиво громкого замечания своего спутника.
– Они заставили меня раздеться и совершили насилие, – с трудом выговорил заключенный. Его лицо было почти таким же серым, как стены жилого этажа, глаза были полны боли.
– И что с тобой будет, если ты еще раз откажешься исполнить команду? – зловеще поинтересовался Андрей Сергеевич.
– Меня отправят на четвертый этаж, – прошептал парень. От страха голос его не слушался. – Или в лабораторию к Геннадию Львовичу, служить на благо науки.
– Хорошо. Ты быстро осознаешь свои ошибки. Дежурный! Дима заслужил поощрение.
– Спасибо, спасибо! – забормотал несчастный. Солдат подошел к нему и увел куда-то, сгорбленного, отчаявшегося.
– Вы – чудовище, – в ужасе произнес Женя. – Зачем вы это сделали? Зачем вы заставили его при посторонних вспоминать то, что случилось с ним? Разве мало ему было унижений?
– Повторение – это то, что не дает забыть содеянное. А в его случае это очередное напоминание самому себе, что даже за неправильный взгляд или жест с ним повторится то же самое. А если его проступки будут более серьезными – ему прямая дорога к Доктору Менгеле. И после этого избиение покажется ему милосердием, он это прекрасно понимает. Кстати, заметь, Дима был уверен, что сейчас я накажу его за отказ говорить, но вдруг получил поощрение. А это означает дополнительную порцию еды, теплое одеяло и спокойный сон без ночных побудок. Ему не нужно будет отчитываться дежурному каждые два часа, за обедом можно будет провести не положенные пятнадцать минут, а целых сорок, и никто не оторвет его от миски с супом. Вдвое увеличится личное время вечером, парню даже позволят почитать книгу или пообщаться с такими же счастливчиками, заслужившими награду за хорошее поведение. Поверь, сейчас он готов броситься мне в ноги и на коленях благодарить за помилование. Оно кажется вдвойне прекрасным после ожидания казни.
Женя смотрел вокруг, и ему казалось, что он спустился в преисподнюю. Люди бесплотными тенями сновали по большому залу, стараясь лишний раз не смотреть на полковника, опасаясь навлечь его гнев одним лишь неосторожным взглядом. Дежурный раздавал указания, сверяясь с записями в блокноте, и рабочие уходили, так и не подняв головы. Казалось, что за многие годы они привыкли к такой униженной, рабской позе.
– Они даже умеют улыбаться, – заметил полковник. – Сейчас не положено, а вот вечером у них есть час личного времени перед отбоем. Эти люди не в самом худшем положении, иногда здесь даже звучит смех.
– Это немыслимо, – выговорил пленник. Он был бледен, на лице наливался фиолетовый синяк, губы сжались в укоризненную линию. – Вы запугали их до полусмерти. Это не люди, это призраки! А вы – дьявол, и весь ваш бункер – это ад!
– Ну, насчет ада ты пока погорячился, он у нас чуть ниже. Но в остальном ты прав, это не люди, это призраки людей. Здесь только те, кто не заслужил поощрения упорным трудом и повиновением. Для таких осознавших, как Дмитрий, за дверью в конце коридора – еще один небольшой жилой зал. Туда можно попасть за примерное поведение и безоговорочное послушание, там проще. Малейшая ошибка – и они снова окажутся здесь. А совершить ее очень просто. Поэтому большинство живет в этом зале. Они боятся, существуют в постоянном страхе, потому что заслужили. И самое, пожалуй, ужасное – что все они видят, как живут те, кто с самого начала был верен нам и общему делу. Обратного пути нет, их жизнь – это раскаянье и расплата за попытки бунта. Дима из таких, разжалованных. Долго упорствовал и, похоже, сломался, совсем забитый. Я не прощаю ошибок. Никогда.
– Их больше. Смести вас, растерзать, взять власть в свои руки! – чуть громче, чем следовало, воскликнул Женя, и его голос гулко разлетелся под низким потолком.
Рабочие даже не обернулись, не отрываясь от своих дел, но некоторые вздрогнули, услышав опрометчивое заявление. Юноша посмотрел вокруг с бессильным отчаяньем. Нет, эти люди уже не способны к бунту.
– Каждый вспомнил свое унижение – видел, как их всех передернуло. Спроси любого, как он был наказан, услышишь много интересных историй. Помнят и боятся. Желают заслужить поощрение, еще надеясь вернуться к лучшей жизни, в красный зал. Знаешь, пару человек я даже отправил туда, чтобы не отбирать последнюю надежду и веру в чудо. Сейчас бывшие слуги – самые злобные, самые жестокие надсмотрщики, и это мотивирует. Все, живущие на этом этаже, мечтают о том, чтобы оказаться по другую сторону черты, с автоматами в руках раздавать приказы. Забавно наблюдать. Здесь процветает шпионаж и доносительство, эти забитые и печальные людишки готовы загрызть того, кто хоть немного лучше их, лишь бы он не оказался выше. Именно это никогда не даст им сплотиться против свободных. Жалкое зрелище. Им нужен лидер, но сами они его выбрать не смогут никогда. Такая вот отрицательная селекция. Там скопились лучшие, здесь – худшие. Они до дрожи боятся вызвать недовольство надсмотрщиков и меня лично. Нескольких особо непокорных отправили в лабораторию к Доктору Менгеле, а спустя пару недель вернули обратно умирать. Это зрелище подействовало лучше слов и убеждений, достаточно было всего парочки таких вот смертников и нескольких выкарабкавшихся наверх – и все, машина запущена. Она работает без остановки на вечном двигателе человеческой ненависти, зависти и страха. Кажется, ты думал о людях лучше. Поставь их в критические условия, сыграй на инстинктах – и все, дрянь полезет наружу, как из губки. Думаешь, ты один такой юный и наивный? Нет, я и сам долго не мог принять того, что человечество куда хуже, чем кажется. Заметил, все кровати на виду, у них личного пространства меньше, чем у свободных. А это дисциплинирует. Когда в любой момент может подойти дежурный, а вокруг неустанно следят товарищи, начинаешь себя контролировать даже во сне. Ну, что ты побледнел? Конечно же, самое интересное впереди. Не вздумай падать в обморок, не лишай меня удовольствия увидеть твое заплаканное лицо.
В голосе полковника сквозили абсолютно садистские нотки. Женя молча шел за ним, чувствуя, как серые стены давят, ломают и лишают воли к сопротивлению.
– Если бы Марина не просила за меня, я оказался бы здесь? – пленник задал вопрос, который мучил его уже несколько дней. Что стало бы с ним, если бы Алексеева не вытаскивала его каждый раз? «Не расстрел! Хуже!» – прозвучал в голове ее полный горя крик. Это мрачное небытие куда хуже расстрела, оно бесконечно, пытка длиною в жизнь. А пуля в лоб – это короткий переход в лучший мир, даже если там, за гранью, ничего нет. Юноша удивлялся самому себе. Мог ли он еще каких-то пару месяцев назад предположить, что смерть покажется ему выходом? Но сейчас привычный мир рухнул, погребенный под знанием, которого несчастный не желал.
– Здесь? – Рябушев насмешливо поднял брови. – Поражен твоей наивностью. Это почти свободные люди, жители убежища. Их участь, конечно, не из приятных, но не так тяжела, как тебе могло показаться. И ты думаешь, я оставил бы тебя здесь? Нет, если бы не мое обещание Марине, ты оказался бы в совсем ином месте, почувствовал бы на своей шкуре, что такое истинные страдания.
Хуже этого? Что еще предстоит увидеть сегодня, если этот каземат, наполненный призраками и униженными, сломленными, жалкими подобиями людей – не самое ужасное в этом бункере? У парня не хватало сил представить.
– Вы все ненавидите меня. Вы, Светлана, отец, товарищи. И даже Марина в какой-то мере. Когда же я успел так нагрешить, что столько людей ополчилось против меня? – устало спросил Евгений.
– Алексеева к тебе привязана. Зря ты пытаешься оттолкнуть ее. Уж кто-кто, а она точно желает тебе добра. Глупец, тебе стоило бы на коленях благодарить Марину за все, что она для тебя сделала, а ты все жалуешься на несправедливость судьбы и ищешь спасения за бабской юбкой, – презрительно, но как-то слишком по-человечески ответил ему Андрей Сергеевич. В уголках его строгих серых глаз залегли глубокие морщины. Ему на мгновение подумалось, что будь у него такая покровительница в юности, он целовал бы ей ноги и сделал бы все возможное, лишь бы и дальше получать поддержку и добрый совет в трудный момент. Когда он был молод, никто не сказал ему, как избежать стольких падений в жизни. А сейчас, с высоты прожитых лет, мужчина видел, с какой самоотверженностью его советница каждый раз бросается на помощь этому юнцу, и с какой болью каждый раз уходит прочь, вместо благодарности получая презрение.
– Она предала меня, – упрямо сказал парень.
– Дурак! Она тебя спасла. Пригрозила самоубийством, если ты умрешь, кричала, что готова пожертвовать собой ради тебя. Несчастная женщина. Но, очевидно, сумасшедшая, раз связалась с тобой, – в голосе полковника вдруг прозвучали теплота и сострадание, удивившие его самого. Он на мгновение утратил свою суровую сдержанность, но тотчас его лицо вновь приняло холодное и злое выражение. – Идем. Я покажу тебе, что стало бы с тобой без нее.
Они вышли в длинный коридор, в котором тускло светили лампочки, по бокам потянулись бесконечные стальные двери. Но даже сквозь толстый металл слышались крики и вой, мало похожий на человеческий.
– Лаборатория Доктора Менгеле. В камерах – его опытные образцы, – спокойно сказал Рябушев, будто не замечая звуков, от которых кровь стыла в жилах.
Женя почувствовал, как к горлу поднимается тугой пульсирующий комок.
– Я не хочу видеть… – выговорил юноша, останавливаясь. Он зажал уши руками, закрыл глаза и не двигался с места.
– Ты хотел знать всю правду, – жестко оборвал его начальник бункера. – Будь мужчиной и найди в себе смелость посмотреть ей в лицо.
Пленник сделал шаг вперед, пошатнулся и едва не упал. «Я – мужчина. Я должен знать. Должен!» – уговаривал он сам себя, справляясь с дурнотой.
В конце коридора распахнулась дверь, оттуда выглянул недовольный Геннадий.
– Что? – в своей обычной манере спросил он, явно отвлеченный от какого-то дела. Евгений взглянул на него, и желудок вновь скрутило спазмом. Халат ученого был покрыт алыми пятнами свежей крови.
– Покажи ему, чем ты тут занимаешься, – попросил полковник. Хозяин лаборатории вытащил из кармана связку ключей и открыл одну из камер.
В ушах эхом отозвался полный невыносимой муки стон. Женя замер на пороге, заставляя себя открыть глаза. Он простоял, зажмурившись, несколько секунд, прежде чем решился взглянуть.
Узник сумасшедшего ученого лежал на полу, абсолютно голый, скорчившись от невыносимой боли, и на его теле почти не осталось живого места. Кожа вздулась ожогами и рубцами, слезла, обнажив плоть. Над каждой страшной отметиной перманентным маркером был выведен номер. Несчастный не переставая стонал, испытывая чудовищные страдания. Доктор Менгеле опустился на корточки перед своей жертвой, достал из кармана резиновые перчатки.
– Спиной к стене, – не повышая голоса, приказал он.
Заключенный повиновался беспрекословно, зная, что ослушание приведет к новым мучениям. С огромным усилием он повернулся к своему палачу. На его лице живыми были только глаза, измученные, воспаленные, остальные черты были обезображены пытками. Геннадий провел тампоном по одной из ран, и пленник зашелся криком. Его глаза закатились, и он затих, безжизненный и жуткий.
Женя пошатнулся, схватился рукой за стену. В глазах потемнело, на губах ощущался знакомый горький привкус. Сердце сбилось с ритма, стало нечем дышать. Он упал бы, но полковник подхватил его за локоть и усадил на пол.
Когда сознание юноши немного прояснилось, дверь в камеру была уже закрыта, Доктор Менгеле склонился над ним с пузырьком нашатырного спирта. Рябушева рядом не было, они остались вдвоем в темном коридоре. По спине Евгения поползли ледяные мурашки страха. «Куда делся полковник? Почему он оставил меня здесь?! И там, там…» – в висках пульсировала кровь.
– Что это? – выговорил парень.
– Внутри? – невозмутимо поинтересовался Гена. – На этом образце я испытываю средства для защиты кожи от химических воздействий. Если эксперимент увенчается успехом, возможно, споры грибов больше не будут для нас угрозой.
– Там… он… – Женю затрясло в ознобе.
– Пока что опыты можно считать неудачными, – с недовольством признался ученый. – Образец получает химические ожоги, средства не действуют в нужной мере.
– Образец? – прошептал пленник, пытаясь унять колотящееся сердце. – Он – человек, живой, он живой…
– На мертвом опыты ставить не получится, – равнодушно пожал плечами Доктор Менгеле. – Им придется немного пострадать во имя науки и выживания всего человечества.
– Вы – садист! – выдохнул юноша, закрывая лицо руками.
– Я – ученый. Нельзя слишком привязываться к опытным материалам, истинный человек науки должен быть хладнокровным. Заключенные, попавшие сюда, это заслужили. Они – либо чужаки, либо бунтари, и то и другое плохо. Здесь они теряют свое имя и личность, с того момента, как закрывается дверь камеры, у них есть только номера. Это лишает ненужной сентиментальности и иллюзий, – вдруг разговорился Гена.
– Так нельзя…
– Ну, отчего же? Чтобы что-то получить, нужно чем-то пожертвовать, – философствовал мужчина. – Жизнь нескольких десятков человек во имя выживания вида хомо сапиенс – не такая большая цена. Увы, образцы зачастую умирают достаточно мучительно, но все наше существование преисполнено боли.
– Вы искренне верите в это! – воскликнул Женя, начиная понимать. Не садист. Свихнувшийся фанатик.
– Каждый во что-то верит. Я тоже человек, у меня есть чувства, как и у всех, – внезапно разоткровенничался Геннадий. – Прозвище, данное в честь одного из самых жестоких фашистских ученых, мне, несомненно, льстит. Но почему-то люди считают, что если я предан науке, у меня не может быть желаний, терзаний, обид или радости, короче, всего того, что ощущает обычный человек. Это не так. Знаешь, мне доставляет удовольствие беседовать с моими заключенными, правда, ни один из них этого разговора не пережил. С тобой мне тоже хочется быть откровенным, хотя бы потому, что твои полные страха глаза немного ослабляют желание тебя задушить за то, что ты сделал с ребенком Алексеевой.
– Я – не ваш узник, – сквозь зубы проговорил Женя. Ему хотелось казаться спокойным, но дрожащие руки и белое лицо его выдавали, парню вдруг стало бесконечно страшно. Неспроста этот ужасный человек решил поговорить с ним начистоту. Не к добру… Доктор Менгеле усмехнулся своим мыслям, пристально посмотрел юноше в глаза.
– Уверен, скоро Марина Александровна изменит свое решение, и ты снова окажешься здесь, но тогда тебе уже никто не поможет, – по-змеиному прошипел он, приблизив лицо к лицу пленника. – Я сделаю тебя частью самого жестокого эксперимента, какой только смогу придумать. До скорой встречи, юный друг!
Ученый скрылся за поворотом коридора, оставив его в одиночестве. Евгений судорожно вдыхал и выдыхал, грудь разрывал липкий ужас, которому не было конца, горло сжималось спазмами.
Послышались знакомые легкие шаги, и перед юношей остановился Рябушев.
– Ай-ай-ай, какие нынче парни слабые пошли. Увидел кровь, и сразу в обморок, – ехидно укорил его мужчина, помогая подняться на ноги.
– Если бы Марина не защитила меня… я был бы на месте этого несчастного? – спросил Женя, заранее зная ответ.
– Несомненно. Тебе стоит ценить ее благородство. О, да вот и она, легка на помине! – полковник помахал рукой Алексеевой, вошедшей в коридор. Следом за ней появились два солдата в химзащите и противогазах, с автоматами в руках.
Она кивнула и отвернулась. Ее глаза были совершенно пустыми, лицо не выражало ничего.
Женщина открыла своим ключом дверь одной из камер и остановилась в коридоре. Изнутри послышались мольбы и отчаянный, разрывающий душу плач.
– На выход, – приказала Марина, будто не слыша.
Узники по одному выходили в коридор и строились в две колонны. На одних были теплые куртки и сапоги, другие были раздеты практически до белья.
– Помилуйте! – крикнул молодой мужчина, падая перед ней на колени. – Не губите, умоляю вас, я хочу жить!
– Встать! – она смотрела на него, но не видела. Равнодушный, надломленный голос, казалось, не принадлежал человеку.
Часовые подняли несчастного на ноги и заставили вернуться в строй.
– За мной, шагом марш, – скомандовала Алексеева, выходя за дверь. Ее чеканные шаги гулко отдавались в коридоре. Пленники молча пошли за ней, подгоняемые солдатами. Наконец скорбная процессия исчезла из виду. Марина ни разу не обернулась, но ее плечи вздрогнули, когда женщина ощутила на себе тяжелый взгляд Евгения.
– Куда она их ведет? – побелевшими губами спросил юноша. Это зрелище отчего-то отозвалось в сердце мучительной тоской.
– На поверхность. Им предстоит провести там некоторое время для завершения эксперимента, – Рябушев неторопливо пошел по коридору.
– Там радиация, мутанты, там холодно, а половина раздета! – воскликнул парень, пораженный и растерянный.
– Именно в этом и суть.
– Но почему она? Почему именно Марина? – отчаянно прошептал Женя, не в силах поверить увиденному. – Кто она такая? Боже, это невозможно!
– Она? – полковник с восхищением развел руками. – Она – ангел смерти этого мира. Добро и зло исчезли в день Катастрофы, разорвались ядерными боеголовками над Москвой. Алексеева первая приняла и поняла это, как я, как Гена. Любое зло во имя великой цели оправдано, а Марина видит цель в выживании человечества. Но в ней по-прежнему осталось так много сострадания и жалости! Как она старательно прячет их внутри себя, сколько она пережила, несгибаемая, железная леди, и не сломалась до сих пор, не сдалась, продолжая существовать только ради нашей подземной вселенной. Удивительная женщина, таких среди нас больше нет. В ней парадоксальным образом соединились огромная жестокость и такое же великое милосердие и преданность. Порой я и сам не могу ее разгадать, в ее душе живет столько эмоций и чувств! Мне всю жизнь казалось – возможно либо одно, либо другое, но сейчас она выведет на поверхность смертников, а после вернется и будет безутешно оплакивать каждого из них.
– Она – сумасшедшая… – озаренный внезапной догадкой, выговорил Женя. – Такая же фанатичка, как Доктор Менгеле, неумолимая, страшная. Я не хочу в это верить. Не хочу. Но она на моих глазах… Жестокая… Нет, не хочу, такого не может быть…
Мысли его потекли бессвязным потоком, лихорадочно выплескиваясь. Полковник молча слушал, не перебивая, и ответил лишь тогда, когда пленник замолчал, опустошенный.
– Ты ошибаешься на ее счет. Она выполняет мой приказ, это я принял решение отправить участников эксперимента на поверхность, не она. Будь милосерден, Евгений, она и так похожа на восковую куклу, настолько ей больно делать все это. Выполнять приказы и не думать, пусть думают командиры, – это высшее счастье для человека, когда-нибудь ты поймешь это. Отсутствие ответственности – как высшее благо. Марина никогда не имела возможности просто выполнить приказ, не думая, за каждым ее словом и действием стояли сотни жизней. Сегодня она впервые не задавала вопросов, подчиняясь. Ты выпил ее до дна, исчерпал, отталкивая и обвиняя, когда женщина просила помощи. Она надломилась, спряталась в раковину, как улитка. Ей больно. Каждый ее шаг напоминает хождение по битому стеклу, когда осколки впиваются и ранят в кровь. А ведь она всего лишь женщина, и ей бы быть слабее нас с тобой, но приходится быть сильной. Сильнее тебя, сильнее меня. Ты видел ее стеклянные глаза, в них совсем не осталось жизни. Даже мне, старому негодяю, стало жаль ее.
Голос Андрея Сергеевича звучал странно, в нем впервые за долгие годы сквозило понимание и сочувствие. Рябушев вдруг устыдился своей невольной слабости, резко крутанулся на пятках и пошел по коридору.
– Оставьте меня здесь. Я не хочу больше, дайте мне умереть! – крикнул пленник ему вслед.
– Ты не понял, что я сказал тебе? – в голосе полковника послышалась горькая злость. – Если я сейчас убью тебя, она не переживет. Задержись на этом свете ради нее, сдохнуть ты успеешь всегда. Иди за мной, у меня остался для тебя последний сюрприз.

Глава 9
И снова пластохинон

Марина шла по коридору, стараясь не думать ни о чем. Каждая не высказанная вслух мысль обжигала душу, каждая эмоция казалась ударом, от которого хотелось упасть и никогда больше не подниматься.
За ней в молчании следовали заключенные, сопровождаемые конвоем. Алексеева физически чувствовала их страх. Если бы она могла им помочь! «Нет, не смей, не смей жалеть! Они – не люди, они образцы, номера. Задумаешься над их судьбой – свихнешься. Это эксперимент, он планировался очень долго, пленники, в отличие от других, не мучились, не страдали, их не били, кормили. Если пластохинон подействует, это будет феноменальное открытие. Мы сможем выйти на поверхность, вернуться в разрушенные города, не боясь радиации и солнца, воссоздадим потерянный мир и поможем всем выжившим, тем, кто задыхается в метро и бункерах. Всего десять человек пострадают во имя науки, во имя памяти тех миллионов, что не пережили Катастрофу. Препарат сработает, я верю, им придется лишь немного потерпеть, скоро их страх пройдет, все получится, непременно получится! Я могу спокойно выйти на поверхность, полноправным жителем Мытищ, сбежать из подземелий туда, где скоро наступит весна, и они смогут. Пусть мучительно, пусть больно, но цена победы никогда не бывает слишком высокой. У меня получилось, получится и у них. Нужно только чуть-чуть потерпеть», – Марина уговаривала сама себя, но не верила. Что-то внутри противилось рациональным доводам, царапалось, оставляя в душе глубокие раны.
Часовой раскрутил вентиль, дверь на поверхность открылась, и оттуда дохнула морозом зима. Узники зашептались, остановились, но солдаты силой вытолкали их наружу.
– За мной! – приказала Марина, шагая по свежему снегу.
На улице было тихо, только ветер шуршал в черных ветвях деревьев. Алексеева остановилась на пару мгновений, внимательно оглядываясь по сторонам. Все было спокойно, пара солдат в белых маскировочных халатах поверх химзащиты стояли у стены полуразрушенного здания, изредка переговариваясь. Дежурство заканчивалось, через десять минут их должны были сменить те двое, что вышли из бункера вслед за траурной процессией пленников.
Женщина слышала за спиной сдавленные рыдания, один из мужчин плакал от ужаса, не в силах совладать с собой. Марине хотелось обернуться, высказать вслух все те оправдания, что блуждали в спутанных, мрачных мыслях, но она не смогла, зная, что каждое лишнее слово приближает ее к неминуемой истерике. Еще немного потерпеть, и тогда можно будет остаться с собой наедине и разрешить себе быть слабой и несчастной. Только не оборачиваться назад. Это не люди. Это номера, объекты исследования. И Алексеевой становилось горько и тошно от самой себя.
Вслед за женщиной заключенные строем вошли в здание бывшей казармы. Внутри было совсем темно, узкий луч фонаря высвечивал черные провалы дверей по обе стороны коридора. Под ногами скрипела битая плитка и осколки кирпича, на подоконниках, ощерившихся остатками мутных от времени стекол, лежал снег.
За последнюю неделю женщина не раз побывала здесь, по просьбе Доктора Менгеле подготавливая площадку для эксперимента. Ей повезло, в одном из помещений не было окон и сохранилась целая металлическая решетка, заржавевшая от времени, но вполне крепкая. Раньше здесь была комната для хранения оружия, небольшая, но полностью изолированная от внешнего мира. Алексеева в течение нескольких дней выносила оттуда мусор и остатки сгнившей мебели, и сейчас там не осталось ничего, только голые кирпичные стены с частично сохранившейся синей краской.
Во время одной из вылазок она услышала одиночный выстрел из автомата, служивший у часовых сигналом тревоги. Снаружи послышался не предвещающий ничего хорошего рык. Пути к отступлению были отрезаны, в коридоре раздались тяжелые шаги мутанта. Марина скользнула в комнатку и заперла решетку на замок изнутри. Отчего-то ей совсем не было страшно, промелькнула глупая, но очень забавная в тот момент мысль: «Раньше мы ходили в зоопарк и смотрели на зверей в клетках, а теперь звери смотрят на людишек!» Алексеева засмеялась, отходя к дальней стене. Тварь, привлеченная звуком и запахом, появилась из-за поворота и замерла возле решетки, принюхиваясь. Злобные глаза монстра внимательно наблюдали за добычей, всклокоченная шерсть на загривке этой помеси собаки неизвестно с кем стояла дыбом. Мутант бросился на решетку, ржавые прутья затрещали, справляясь с нагрузкой. А Марина продолжала веселиться и истерически хихикать, глядя, как пес пытается достать ее тяжелой когтистой лапой. Женщина потом удивлялась сама себе. Если бы петли не выдержали, спасения бы не было. Тварь загрызла бы ее, растерзала на мелкие клочки в крохотном помещении. Но страх отступил. Остался только отчаянный смех. Через несколько минут подоспели опомнившиеся часовые, несколькими выстрелами уложили монстра и в ужасе уставились на Алексееву сквозь окуляры противогазов. Она открыла замок и вышла, со спокойной улыбкой поблагодарила солдат, равнодушно перешагнула через тело собаки, дергающейся в предсмертных конвульсиях.
Теперь Марина была уверена, что кроме радиации, заключенным ничего не грозит. Решетка надежно защищает от хищников, если им вздумается появиться на территории военной части. Стены спасают от солнца и снега. Идеальные условия для продолжения эксперимента Доктора Менгеле.
Алексеева обернулась, прежде чем отдать очередную команду. Те пленники, которым не повезло оказаться одетыми, были уже почти синими от холода. Марине было жаль их до слез, но таково было распоряжение Геннадия. Он искал ответы на несколько своих вопросов, заставив несчастных смертников замерзать в их последней темнице.
Действие пластохинона притупляло эмоции, оставляя только нужные для выживания. «Образцы, помещенные в экстремальные условия, оставшись без надзора, должны каким-то образом отреагировать на происходящее. Те, кто лишился одежды, спустя некоторое критическое для них время, могут наброситься на одетых и отобрать у них теплые вещи. Конечно же, некоторые погибнут, но я и не рассчитываю, что больше трех человек останутся в живых. Итак, повторю, или раздетые отберут у одетых вещи, или замерзнут насмерть, не сумев этого сделать. Возможен иной вариант. Те, у кого остались теплые вещи, могут проявить эмпатию и сострадание, отдав часть из них замерзающим, но тогда сами будут страдать от холода. Количества одежды хватит на то, чтобы так или иначе одетыми оказались все, но ее недостаточно, чтобы каждый мог согреться. Все, о чем я сказал, произойдет в первые двенадцать часов эксперимента. Дальше уже начнется исследование действия радиации в сочетании с эс-кей-кью», – объяснял Алексеевой Доктор Менгеле. В какой-то момент женщину и саму заинтересовало, что же возьмет верх у этих несчастных, измученных людей. Желание выжить любой ценой или человечность? Марина много раз задавала себе вопрос, что бы она сделала, если бы перед ней встал такой выбор, но не находила ответа. Ради тех, кто любим и дорог, можно пожертвовать многим, но сработает ли это со случайными людьми, пусть и прожившими почти два года бок о бок? Несомненно, у них когда-то были симпатии и привязанности, но ученый и полковник прекрасно знали, что делали. Они мастерски стравливали заключенных между собой, лишая их еды и сна, и наблюдали, как поведет себя каждый из них.
Геннадий поступил с несчастными в лучших традициях концлагеря, оправдывая свое страшное прозвище. Два года узники прожили в одной большой камере, где стояли лишь деревянные нары, и в углу занавеской было отгорожено отхожее место и умывальник. Доктор Менгеле сыграл на естественных потребностях человека. С утра дежурный будил их ручной сиреной, заключенным полагалось встать у стены для обязательного осмотра. Медики, служившие в лаборатории, ежедневно брали у них кровь и кололи довольно болезненные инъекции пластохинона и сопрющих препаратов. Дальше отводилось лишь пятнадцать минут, чтобы успеть поесть, одеться и отправить естественные надобности. Десять человек за пятнадцать минут. Всего девяносто секунд каждый заключенный мог потратить на то, чтобы сходить в туалет, умыться и отправиться на завтрак. Спустя несколько недель за место в очереди к умывальнику началась настоящая грызня. Тем, кто был в числе последних, на завтрак обычно оставались жалкие несколько минут. Не успевая управиться с содержимым тарелки, они до обеда страдали от голода. Доходило до драки, и тогда часовые разнимали узников, лишали еды и сна. Несчастным не приходило в голову договориться и меняться местами, животное начало взяло верх над человеческим. От скудного питания и нехватки витаминов у пленников начались желудочные расстройства, а остальные подгоняли, не давая лишние мгновения провести за спасительной шторкой. Опоздавшего заставляли унизительно отпрашиваться или терпеть. Те, кто не мог справиться с физиологией, подвергались издевательствам надсмотрщиков. Алексеева страшно ошибалась, полагая, что пленников не били. Телесные наказания были основной воспитательной мерой, показательные, жестокие.
Как и жители второго этажа, заключенные были обязаны по сигналу отставить миски и встать в строй. После отправлялись на самый нижний ярус бункера, на обязательные работы, которые длились почти весь день.
Рабы в убежище жили по точно такой же системе, и подопытные образцы ученого работали с ними наравне, но помимо всего прочего, им вводили препараты и готовили к завершающей ступени эксперимента.
Однако порой Доктор Менгеле на несколько недель освобождал своих подопечных от обязательного труда, и узники оставались в камере постоянно. Тогда ученый занимался исследованием реакций несчастных на различные нестандартные ситуации. Он выдавал нескольким паек, которого хватило бы на всех понемногу или одному, чтобы утолить постоянно грызущий голод, и наблюдал, кто поделится едой с товарищами. Первыми результатами Геннадий остался недоволен: сострадание и жалость к сокамерникам, которые голодными глазами смотрели на тех, кому повезло, возобладали, и еду делили на всех.
Тогда ученый поступил иначе. Под страхом наказания он запретил двум пленникам делиться своим пайком, еще два такого распоряжения не получили. Первый в итоге перенес показательную порку, решившись ослушаться Доктора Менгеле. Второй отказался делиться, и на следующий день его порция увеличилась вдвое. Еще неделю одни получали еду, другие голодали, но сытые не решались им помочь. Через несколько дней их поменяли местами, и ни один из голодавших не разделил свой паек с товарищами, желая отомстить. В камере росло взаимное недоверие. Дружба не поощрялась, вводилась коллективная ответственность. Почти за любое действие можно было получить как похвалу, так и кару, и вскоре узники перестали различать, что хорошо, что плохо. Началось доносительство, каждый желал утопить соседа, чтобы заслужить небольшие поблажки. Любой знал, что от него уже ничего не зависит, а потому пытался выиграть хоть что-нибудь.
Однако страшное слово «смерть» так и не прозвучало, Доктор Менгеле внимательно следил за тем, чтобы его образцы остались живы, и скоро результаты исследований перестали устраивать ученого. Ему было интересно, как поведут себя люди в совершенно иных, экстремальных условиях, лишившись надзирателей, вольные поступить так, как велит им совесть, зная, что от их действий зависит жизнь товарищей.
«Смог ли Геннадий сломать их настолько? Переступят ли они черту, из-за которой нет возврата? Какой ценой попытаются сохранить себе жизнь?» – думала Марина, глядя, как конвой заталкивает заключенных в их тесную клетку.
Алексеева закрыла за ними решетку и кивком отпустила часовых, оставшись одна в темноте коридора. В камере было тихо, все десять человек смотрели на нее, один из пленников, тот самый, который умолял о пощаде, схватился за прутья, напрасно ища сочувствия в ее лице.
Женщина присела на металлический ящик у стены, наблюдая. Узники, наученные садистскими методами полковника и Доктора Менгеле, не задавали вопросов, но их глаза были полны отчаянной надежды. Марине потребовалось несколько минут и немало мужества, чтобы заговорить первой.
– Вы стали частью эксперимента, призванного найти способ защитить человечество от губительного действия радиации! – начала она, и вдруг устыдилась. Ее речь прозвучала как пропаганда, лившаяся с трибун в мирное время, исполненная дешевого пафоса и несбыточных обещаний. Женщина осеклась на полуслове, не в силах продолжать, испытывая отвращение к самой себе.
– Мне жаль, что так вышло, – уже тише сказала она, сложив руки на коленях. – Вы останетесь здесь на несколько дней, Геннадий Львович проверит ваше состояние и результаты действия препарата, который вам вводили эти два года. Решетка защитит вас от мутантов, если они сюда явятся, я сама проверяла. Послушайте… Те, кто в одежде, вы имеете полное право поделиться ею с товарищами и помочь им пережить ночь. Это – часть эксперимента, поверьте мне, если вы проявите милосердие и жалость, Доктор Менгеле оставит вас в покое.
– Отпустите нас! Вы же не такая! – крикнул один из мужчин.
Алексеева поднялась и ответила, глядя в сторону:
– Точно такая же. Я – подчиненная начальника бункера, и должна выполнить приказ. Зря вы думаете, что получите помощь от меня. Вы сейчас – образцы под номерами, у вас нет имен и личностей. Всего лишь часть эксперимента. Я желаю вам пережить его. До встречи.
Ее душили слезы. Еще минута здесь, и Марина не смогла бы сдержаться, показав всем этим людям свою слабость. Нет, нельзя. Просто немного потерпеть, нельзя давать несчастным ложные надежды. Просто уйти отсюда. Не смотреть, малодушно закрыть глаза.
Женщина поспешила прочь по коридору, слыша за спиной мольбы и плач, затылком ощущая боль и отчаянье позади.

* * *

Женя спустился вслед за полковником на самый нижний ярус. Поверху шел балкон с металлическими перилами, а за ним… Пленник застыл, глядя вниз, и ему показалось, что именно так и выглядит преисподняя. То, что он видел раньше, не шло ни в какое сравнение с ужасной картиной, открывшейся ему.
Огромный зал был наполнен людьми, они ходили строем, одинаковые, в серой форме с нашитыми на грудь номерами. Изможденные, худые, похожие на скелеты, узники уходили в туннель в противоположном конце зала, другие возвращались им навстречу с деревянными тачками, полными земли и камней, высыпали их содержимое в ящики, которые на веревках уползали вверх, в широкую вентшахту. Такие же измученные, безразличные к происходящему заключенные крутили тяжелые валы, приводившие механизм в движение. За деревянной перегородкой прямо на полу спали люди, сверху их было прекрасно видно. У дверей появился дежурный, отдал команду «Встать!», и пленники мгновенно вскочили и выстроились в ряд.
– Отряд номер восемь, за мной, шагом марш! – приказал солдат, и узники побрели за ним, на ходу оправляя смятую после сна одежду. Один из них вышел из строя, подошел к конвойному и умоляюще зашептал что-то, но тот бросил на него равнодушный взгляд и заставил вернуться обратно. Несчастный опустил голову, схватился за живот и пошел как-то странно, чуть согнувшись, не смея повторить просьбу.
– Отряд номер три, работу завершить, к приему пищи приготовиться! – донеслось откуда-то из другого конца зала. Заключенные оставили тачки, торопливо построились и скрылись за фанерной перегородкой.
Такие же худые, почти бесплотные женщины вынесли им миски с едой и поторопились уйти, стараясь лишний раз не смотреть на часовых.
Издалека послышались крики, конвоиры вытащили в центр зала юношу. Он не пытался вырваться, лишь повторял в отчаянии:
– Помилуйте, прошу…
– Всем смотреть! – рявкнул солдат с автоматом, и заключенные, до этого отводившие глаза, как по команде остановились и обернулись туда, куда им приказали.
Полковник прищурился и повернулся к своему спутнику.
– Ну-ка, ну-ка, думаю, тебе будет интересно на это взглянуть. Идем, – приказал он, подталкивая парня в спину.
– Смирно! – скомандовал дежурный, заметив начальника.
– Вольно, – нетерпеливо ответил Рябушев, спускаясь по шаткой металлической лестнице. Женя остановился рядом с ним, всматриваясь в лицо узника. Перед ним стоял Сергей. Его взгляд был совсем пустым. Заключенный посмотрел на товарища, на мгновение его губы дрогнули, но он не решился сказать ни слова.
– Серега… Это невозможно…
– Что здесь случилось? – спросил Андрей Сергеевич.
– Заключенный отказался смотреть на наказание товарища и оказал сопротивление часовому! – отчитался конвоир.
– Ну что же, он понесет ответственность. Как тебя зовут? – обратился к юноше полковник.
– Номер сто сорок три, – бесцветным голосом ответил Сергей, не отводя взгляда.
– Серега, какой номер, что же ты говоришь! Это же ты, очнись, прошу тебя! – крикнул Женя, не в силах вынести этого кошмара.
Пленник не посмел посмотреть на своего друга, но его плечи едва заметно дернулись, это заметил и Рябушев.
– Ты знаешь этого человека? – спокойно спросил он, но от его голоса веяло чем-то очень нехорошим.
– Знаю, – прошептал парень.
– Кто же это?
– Мой друг Женя, – голос узника дрогнул.
– Разве у номеров есть друзья? – недобро спросил начальник бункера.
– Нет. Виноват, – Сергей побледнел, понимая, что ошибся.
– Раз виноват, ответишь, – кивнул полковник. – Снимай рубашку.
Юноша дрожащими пальцами расстегивал тугие пуговицы серой формы.
– Зачем, зачем? – в ужасе проговорил Евгений. – Прекратите! Так нельзя!
– Закрой рот и смотри, – раздраженно оборвал его Рябушев.
Двое часовых подошли и взяли его под локти, лишая возможности двинуться с места.
– На пол, лицом вниз, руки за голову. Считать вслух, – приказал полковник заключенному. Сергей повиновался без слов, лег на пол, прижавшись щекой к грязному бетону. Один из конвойных принес кусок провода и со свистом опустил его на спину юноши. Тот вздрогнул от боли и мучительно выговорил:
– Раз.
– Серега, почему?! Почему так?! Разве ты когда-нибудь позволял себя так унижать?! – крикнул Женя, задергавшись в руках солдат.
Товарищ стиснул зубы, чтобы не закричать после второго удара, закрыл глаза, делая вид, что не услышал, прошептал:
– Два.
– Пожалуйста, хватит! – Евгений отвернулся, не желая видеть страшную экзекуцию.
– А ну не сметь закрывать глаза! Смотри! – прикрикнул на него начальник бункера. Один из часовых силой заставил парня повернуться обратно.
– Пять, – чуть слышно выговорил Сергей и уткнулся лицом в пол. На спине несчастного выделялись ярко-алые следы.
После десятого удара Рябушев жестом велел остановить наказание.
– Встать!
Заключенный с трудом поднялся и замер в ожидании разрешения заговорить. Андрей Сергеевич повелительно кивнул.
– Помилуйте, – зашептал узник. – Признаю свою вину, такого больше не повторится.
– В чем именно ты виноват?
– В непослушании, – Сергей опустил голову, покорный и сломленный.
– Я повторяю еще раз – в чем ты виноват? – полковник явно не был удовлетворен ответом, и несчастный вздрогнул от ужаса, ожидая новых пыток. Он растерянно сжимал и разжимал пальцы, не понимая, чего от него хочет мучитель.
– Я не знаю, – выговорил парень.
– Ты виноват в своих мыслях. У тебя нет друзей, нет имени, ты – никто, запомни это. На сегодня ты прощен, но впредь не ошибайся, – вдруг сказал Рябушев, позволяя конвою увести заключенного. – Что нужно сказать?
– Спасибо… – юноша вздохнул с видимым облегчением, следуя за часовыми.
– Почему он не сопротивлялся, не кричал, почему принял это издевательство даже не как должное, а как милость?! Что вы с ним сделали, что?! – воскликнул Женя, не в силах справиться с душащим его горем.
– Это воспитание рабской силы, идеальных, послушных людей, которых совсем не жалко. Когда они попадают сюда, им запрещается сохранить даже собственную личность. Они не имеют желаний и мыслей, ожидают только милости хозяина – бессмысленная, тупая биомасса. Это рабы, номера, на смену одним приходят другие вот уже три года подряд. Тебе интересно, как мне это удалось? Всего несколько шагов, не так сложно, как могло бы показаться. Человек – куда более бестолковое существо, чем ты можешь себе представить. Тяжелый физический труд, постоянный контроль, настолько тотальный, что даже в уборной они не могут остаться наедине с собой, нехватка пищи и сна – и база уже заложена. Первое время в них даже остается что-то человеческое, типа сострадания или воли к сопротивлению, но отлаженная система не дает сбоев. Тяжелый физический труд иногда принимает самые бессмысленные формы, а вопрос, почему так, а не иначе, задавать нельзя, за это последует наказание. Потому что так велено – и точка. Здесь существует сотня правил, нередко последующее исключает предыдущее, поэтому не нарушить их невозможно. Рабы живут в постоянном страхе сделать что-то не так, и делают, но в один день за проступок несут кару, а в другой – получают поощрение. Такие эмоциональные качели приводят к тому, что личность постепенно стирается, замещается послушным номером. За тяжкие проступки – коллективная ответственность. Все эти люди поделены на отряды, и если один вдруг упорствует в ошибке, виноваты оказываются и его товарищи. Слежка, шпионаж, попытки договориться с надзирателями, чтобы избежать наказаний. Собственного мнения уже нет, есть коллектив. Вне его существование невозможно, сокамерники уничтожат бунтовщика, боясь поплатиться за его ошибки своей шкурой. А дальше – самое интересное. Заставить понять, что от них ничего не зависит. Ты только что видел, в какой панике был твой товарищ Сергей, когда понял, что я недоволен его ответом. Оцени – наказание последовало за непослушание, он точно это знал. Но стоило мне усомниться в этом, у него едва сердце не остановилось от страха. И каждое из этих существ знает, что слово надзирателя – истина в последней инстанции, даже если тот говорит одно, а спустя пару минут – совершенно иное. Абсолютная беспомощность, непонимание происходящего, страх пыток за несуществующие провинности – и человек уже не личность. Он сломлен, раздавлен, им просто управлять. У номера нет друзей и желаний, он полностью зависим. Конечно, встречались упорствующие, но даже их удалось растоптать и заставить подчиняться. И последнее, самое, на мой взгляд, прекрасное. Заставить человека не видеть и не слышать. Или, наоборот, по указке часовых смотреть и не сметь отворачиваться. Взгляни вокруг – достаточно одного слова, и все замерли и смотрят, хотя до этого проходили мимо, старательно отводя глаза. То, что не положено, они не видят, их избирательное зрение включается только по команде. Они сознают свое бессилие, их мучает постоянный стыд и чувство вины. Вот и вся хитрость.
– Я не верю, – простонал Женя, закрывая лицо руками. – Они подчинились, слабые, жалкие, но Серега, он не такой, он всегда был сильным! Почему он сдался? Не верю, не верю, не верю!
– Вызвать его обратно, пусть сам расскажет, как его ломали мои верные ребята? – по-иезуитски спросил полковник.
– Нет! – пленник помнил искаженное болью лицо Дмитрия, которого Рябушев заставил перечислить вслух все свои унижения. – Но за неделю? Всего за неделю…
– Сергей уже был надломлен, оставалось посильнее надавить – и внутренняя струна в нем лопнула. По твоей милости он видел смерть друзей, которых вытащил из теплого убежища на растерзание псам, держал на руках умирающую от сепсиса любимую девушку. Твой товарищ был потрясен смертью подруги, сутки смотрел в стену, не реагируя даже на побои, а потом попытался сопротивляться. Лучше не представляй себе, какие пытки он пережил. И да, если бы ты не увел диверсантов в Москву, возможно, у Сергея был бы шанс попасть не сюда, а на верхние этажи. Он – физически крепкий, выносливый, мы могли бы договориться. Но предателям путь туда закрыт. А ты расхаживаешь почти свободный по бункеру. Представь, каково твоему другу было увидеть тебя, – полковник говорил жестко и отрывисто, и каждое слово казалось пощечиной.
Юноша вскинул голову, чувствуя, как на щеках вспыхивает румянец стыда. «Это я погубил ребят, я лишил их шанса на спасение! – вдруг промелькнула в сознании нехорошая мысль. Но тотчас нашлось и оправдание: – Нет, нет, не так, их всех убил Рябушев, нельзя ему верить. Мы были обречены. Но как теперь жить, зная, что друзья могли бы спастись? Они все равно попали бы сюда. А Серега не сдался бы, никогда, даже под пытками не стал бы служить полковнику. Или я вновь ошибаюсь?»
– Но на нем не было следов, синяков… – наконец вслух сказал он.
– Наивный мальчик! – ухмыльнулся Андрей Сергеевич. – Думаешь, мучения доставляет только фонтан крови, хлещущий из ран? Нет, все куда интереснее. Лишить сна на несколько дней. Дать на пару минут забыться, и снова лампу в лицо – встать! И так – сутки, потом вторые. Добавить еще немного унижений, и все, готово. Примерно так с твоим другом и поступили.
– Он молчал… Считал удары… – бессвязно шептал Женя, больше всего на свете желая забыть опустошенное, измученное лицо Сереги.
– Заключенный усвоил, что послушание и раскаянье во время наказания – лучший способ уменьшить его. Кричать и вырываться бесполезно, этим можно разозлить надсмотрщика, тогда будет еще больнее. Уверяю, тебе хватит пары дней в карцере, чтобы стать таким же.
– Невозможно, немыслимо. Так нельзя! Но кто все эти люди, откуда столько рабов?
Полковник вздохнул, утомленный непонятливостью спутника.
– Мне иногда кажется, что над тобой даже не придется работать, ты и так видишь только то, что приказано. Оглянись вокруг, посмотри на них. Отпустите его, пусть идет. Ну, вперед!
Люди по-прежнему стояли, ожидая приказа разойтись. Женя пошел вдоль рядов, вглядываясь в лица, и с каждым шагом ему казалось, что он летит в бесконечную, бездонную пропасть. Взгляд на мгновение задержался на немолодом мужчине, у него на руке была татуировка, потускневший от времени дракон. Заключенный, казалось, не заметил его интереса, продолжая смотреть перед собой. Юноша отвел глаза и вновь оглядел заморенных, усталых пленников. Большинство из них он знал. Люди из его бункера, из убежища «Метровагонмаш», многих парень видел каких-то несколько дней назад, смеющихся, живых, но сейчас это были жалкие подобия его друзей и знакомых. Где-то в глубине души Евгений предчувствовал еще тогда, когда уводил ребят в Москву, что подобное случится рано или поздно, но увидеть это собственными глазами было невыносимо. Однако самым страшным было другое. Годы лишений и пыток, пустые остекленевшие глаза изменили облик товарищей до неузнаваемости, но все же это были они. Разведчики автоконструкторов, не вернувшиеся из экспедиций. Эти люди уже несколько лет считались пропавшими без вести.
– Не может быть… Но как?! Как?! – пленник обернулся к полковнику, бледный, с перекошенным от страдания лицом.
– О, ничего сложного, – самодовольно протянул Рябушев. – Увидел, наконец. Эти люди совали нос не в свои дела. Три года назад мы поймали пару таких, особо любопытных, в районе улицы Колпакова и доставили в бункер на допрос. Потом хотели расстрелять, но нам в голову пришла идея получше. Зачем убивать рабочую силу? У нас как раз намечалось довольно непростое мероприятие по расчистке нескольких километров туннеля, ведущего к теплоцентрали, и мы решили привлечь пленников. Знаешь, это очень облегчило задачу. За несколько лет мы поймали около сотни таких вот неудавшихся разведчиков из двух мытищинских убежищ, КБ АТО и ТЭЦ, еще с полсотни нам добровольно предоставил Рыбаков. Не думай плохо об Олеге, он не предвидел, что его подопечные будут жить в таких условиях. Несомненно, весь процесс был растянут во времени на несколько лет, больше сорока человек здесь не было никогда, но одни умирали, а на смену им мои ребята ловили новых. Это сейчас у нас просто столпотворение. Когда три бункера слились в один, нам пришлось провести сортировку. Согласные подчиняться, в основном жители «Метровагонмаша», подготовленные Рыбаковым, оказались наверху. Лояльные к режиму, принявшие нашу систему координат, самые верные остались в числе свободных. Тех, кто пытался сопротивляться, но осознал свою ошибку, перевели на третий этаж. Упорствующие и бунтовщики попали сюда и в лабораторию, им придется поработать на благо выживания, пусть даже в таких условиях. Сейчас здесь около семидесяти человек. Пять отрядов «старослужащих», они тут уже давно. И два отряда новичков, в числе которых и твой Сергей. Они еще не до конца осознали свое положение, надеются на что-то, пытаются остаться людьми. Но мои надсмотрщики – мастера своего дела, успели научиться отличным методам обеспечения дисциплины и подчинения. Пока заключенных было мало, человек десять, мы справлялись своими силами. В конце концов, они могли работать под дулом автомата, людей для их контроля хватало. Но когда их стало больше полусотни, стихийно возникший бунт угрожал смести надсмотрщиков. Пришлось строить систему, практически такую же, как в концлагерях фашистской Германии во время второй мировой. И надо сказать, она оказалась крайне эффективной. Здесь уже не люди – так, биомасса, рабочая сила. Впрочем, в отличие от эсэсовцев, мы были ограничены в человеческом ресурсе, поэтому массовые расстрелы все же не практиковали и старались оказать медицинскую помощь тем, кто стоял на грани жизни и смерти. Кстати, показательных казней почти не потребовалось, хватило десятка человек, забитых насмерть у всех на глазах, и жертв Доктора Менгеле. И вот, как видишь, уже несколько лет в моем убежище существует рабство в классическом его смысле.
Рябушев говорил спокойно, но чувствовалось, что он сияет от гордости, показывая пленнику то, что он строил годами. Мужчине, казалось, доставляло истинное удовольствие смотреть, как тот бледнеет от негодования и страха. Для Андрея это было лучшим признанием действенности его методов, от осознания собственной значимости было приятно.
Женя смотрел, как по команде люди группами расходятся по своим делам. Рабы. Номера. Биомасса. Страшные слова, казалось, отпечатывались в сознании раскаленным клеймом. Это все неправда. Так не может быть. Бред, ложь, кошмарный сон. Парень ущипнул себя за руку, надеясь проснуться, но продолжал видеть то, что желал забыть.
Он обернулся, посмотрел в глаза полковнику. Равнодушные, серые, как сталь. Лицо практически без эмоций. Идеально чистый китель, неприлично опрятный на фоне грязи и страданий. Будто сам дьявол явился навестить грешников в преисподней. Пленник сделал полшага вперед. Взгляд застилал слепой, безотчетный гнев, внутри пожаром разгоралась ненависть, выжигая душу, сердце колотилось, как безумное, кулаки сжимались сами собой.
Евгений бросился на своего мучителя. Рябушев, не ожидавший нападения, упал на землю, и юноша начал душить его цепью наручников. В глазах Андрея на мгновение мелькнул страх, он захрипел, пытаясь вдохнуть, но Женя озверело ударил его головой об пол с неизвестно откуда взявшейся силой. Прошло несколько секунд, прежде чем опомнившиеся часовые оттащили его от мужчины. Парень вырывался, не замечая боли от ударов, не слышал ничего вокруг. В ушах звенел его собственный крик, полный бесконечного отчаянья и ярости. Он будто ослеп, перед глазами все было черно.
В предплечье впилась иголка шприца. Пленник по инерции дернулся еще несколько раз и затих. Эмоции отступили, выплеснувшись до дна, внутри были тишина и пустота. И от этого спокойствия становилось радостно и легко. Ему казалось, он может сейчас полететь, настолько невесомым было тело. Женя с облегчением вздохнул и тотчас провалился в сон.

* * *

Марина спустилась в бункер, отряхивая с волос влажный снег. К ней подскочил часовой, торопливо заговорил:
– Вас срочно вызывает начальник! Это приказ, не терпит отлагательств. Поспешите.
Алексеева скинула куртку на пол и бегом бросилась по коридору. Тон дежурного ей очень не понравился.
Женщина влетела в кабинет. Рябушев полулежал в кресле, над ним хлопотала медсестра.
– Что случилось?
– Сядь, – прохрипел Андрей Сергеевич.
Медик исчезла за дверью, и Марина увидела на шее полковника багровый след. Мужчина с усилием поднялся, подошел к столу. На затылке у него была до крови содрана кожа, как будто его возили головой по полу. Рябушев залпом осушил стакан коньяка и снова вернулся за стол.
– Что произошло? – вновь спросила Алексеева. Ей стало очень тревожно.
– Твой щенок пытался меня задушить. Набросился, еле оттащили. Я тебя предупреждал, что с ним станет, если он позволит себе хотя бы еще одну выходку? – зло бросил полковник.
– Что с Женей? – побелевшими от страха губами выговорила женщина. Ее замутило от нехорошего предчувствия.
– Он в камере, я ввел ему транквилизатор, который разрабатывает Гена. Тебя совсем не волнует, что мерзавец пытался меня убить?
– Разреши мне пойти к нему, – попросила Марина, поднимаясь со стула, не слыша слов.
– Ты не поняла, кажется, твой подопечный совершил преступление! – повысил голос Рябушев.
– Позволь. Мне. Идти, – упрямо повторила Алексеева, будто не замечая покрасневшего от ярости лица мужчины.
– Иди. Я вызову тебя через час, поговорим, – отпустил ее Андрей.
Женщина выскочила из кабинета и помчалась по коридору. Ей казалось, земля уходит у нее из-под ног, а воздух на этаже становится густым и липким, как кисель. Марина вбежала в камеру и замерла у порога.
Женя сидел на кровати, пустыми глазами уставившись в стену. На его лице блуждала безумная улыбка, парень языком слизывал кровь, сочившуюся из разбитой губы, из уголка рта свисала ниточка слюны. Пленник выглядел абсолютно сумасшедшим и счастливым, не замечал ничего вокруг.
– Что же ты наделал, – прошептала женщина, опускаясь на колени у его ног.
Он смотрел на нее, но не видел, полностью погруженный в себя. На лице юноши наливались синевой кровоподтеки, одного зуба не хватало, его жестоко избили за нападение на полковника, но несчастного это, казалось, совершенно не тревожило.
– Женя, ты меня слышишь? Пожалуйста, говори со мной, не молчи, я прошу тебя! – умоляла Марина, обнимая его колени. По ее щекам текли горькие слезы и тяжелыми каплями падали ей за воротник.
Но юноша молчал. Ему не было дела до внешнего мира.
– Потерпи. Я придумаю, чем тебе помочь, мы непременно справимся. Только дождись меня, пожалуйста, – тихо попросила женщина, вставая.
Она вышла за дверь, отерла мокрое лицо рукавом и решительно направилась к Доктору Менгеле. «Плакать будешь потом. Дело прежде всего. Нужно вытрясти из Гены правду. Что за препарат дал полковнику этот подлец? Женька, Женька, бедный мой, милый мальчик, что же ты натворил!»
Алексеева толкнула тяжелую дверь, миновала полутемный коридор, наполненный стонами боли, и вошла в кабинет Геннадия.
– О, быстро ты, – казалось, ученый был совершенно не удивлен ее визитом.
– Что с моим подопечным? – без приветствий спросила женщина, присаживаясь на краешек стула.
– Я же тебе сказал тогда, что в случае неадекватных реакций мы примем решение ввести парню транквилизаторы.
– А я сказала вам, что вы этого делать не будете! – взвилась Марина, стукнув кулаком по столу так, что звякнули многочисленные пробирки.
– Ну-ну, перестань, твой пленник совершил огромную оплошность, и только благодаря нашему огромному уважению к тебе он до сих пор жив. Не нарывайся, Марина, не стоит, – спокойно предупредил ее Доктор Менгеле, но Алексеева каждой клеточкой ощущала исходящую от него опасность.
– Простите меня, – тяжело вздохнула женщина. – Вымоталась за последние дни, подготовка площадки для эксперимента отняла у меня последние силы. Я только что вернулась с поверхности и бесконечно хочу спать. Расскажите мне, что за препарат вы ввели Евгению?
Гена примирительно поднял руки, плеснул в стакан чаю и протянул его собеседнице. Алексеева подозрительно принюхалась, уловив до боли знакомый запах.
– Ты мне настолько не доверяешь? Даже обидно. Это банальная валерьянка. Выпей, успокойся, – беззлобно укорил ее медик. – А мальчишке Андрей ввел новый транквилизатор. Надо думать, ты увидела его дебильное – в медицинском смысле этого слова – выражение лица и поспешила ко мне. Огорчу тебя, эта фаза – самая безобидная и очень приятная для самого подопытного. Он сейчас не ощущает ничего, кроме эйфории. Кстати, должен поблагодарить за то, что ты принесла мне с поверхности бесценный материал – споры грибов. То вещество, которое в них содержится, в малых дозах производит великолепный седативный эффект. Правда, мгновенно вызывает зависимость. Через полчаса максимум у твоего подопечного начнется ломка. Ему будет очень и очень плохо, предупреждаю сразу, заходить к нему в камеру одной – самоубийство, он может выдать неадекватную реакцию. Единственный выход – приказать часовым сопроводить его ко мне и оставить под моим бдительным надзором.
– Отдать его на растерзание вам? – тихо проговорила Марина. Она была бледной до синевы, глаза, обведенные темными кругами, смотрели с бесконечной усталостью. – Мы справимся сами. Спасибо за совет.
– У него не выдержит сердце. Он все равно обречен, отдай пленника мне, а я, возможно, немного продлю его жизнь. Ты же не хочешь, чтобы мальчишка скончался в невыносимых мучениях? – издевательски протянул доктор.
– Я не отдам его вам. Пусть лучше он умрет у меня на руках, – прошептала женщина.
Геннадий встал, набрал из пробирки в шприц светло-коричневое вещество.
– Грибы-грибы-грибочки, доведут до точки, – с садистской ухмылочкой пропел ученый, протягивая его Алексеевой. – Можешь ввести еще одну дозу. И так до конца жизни. Короткой жизни.
– Что нужно сделать, чтобы парень остался жив? – Марина посмотрела ему в глаза, ища там спасительную ниточку надежды, но шприц не взяла.
– Отдать его мне, – безжалостно ответил Гена. – Смесью препаратов, возможно, удастся купировать действие транквилизатора.
– Что будет дальше, если я соглашусь на ваши условия?
– Возможно, какое-то время твой несчастненький Женечка будет жив, – ехидно заметил Доктор Менгеле.
Женщина торопливо поднялась.
– Мы справимся сами, – повторила она, но в голосе на мгновение проскользнуло сомнение.
– Ну-ну. Имей в виду, даже если вдруг ты совершишь невозможное и вытянешь мальчишку, Андрей все равно не простит ему покушения. Твой протеже отправится на исправительные работы, а оттуда – прямиком ко мне. Тогда я с ним поквитаюсь. Хочешь, чтобы он страдал еще больше? – Геннадий пристально смотрел на нее, похожий на изготовившуюся к броску кобру.
– Это мы еще посмотрим, – бросила Алексеева, выходя за дверь.
Едва переставляя ноги от изнеможения, она дошла до камеры, где ее ждал пленник.
– Женя! – Марина бросилась к нему, позабыв об усталости.
Парень скорчился на полу, прижав колени к груди. Его глаза были залиты кровью из лопнувших капилляров, руки казались совершенно ледяными. На бетоне остались кровавые следы, несчастный царапал пол ногтями и сорвал их практически до мяса.
Марина попыталась приподнять его, уложить обратно на кровать, но ей не хватило сил. Женщина замерла, обняв его, положила голову страдальца себе на колени и гладила спутанные волосы. Собственная беспомощность приводила ее в отчаянье. Юноша стонал, покрывшись испариной, вздрагивал всем телом и не реагировал на звуки и прикосновения.
– Пожалуйста, держись. Мы справимся, все переживем. Только держись, – Алексеева укачивала его, словно младенца, чуть слышно бормотала что-то утешающее и беспредельно нежное. Лишь бы не молчать.
Женя вскрикнул и резко сел. Его безумный взгляд с трудом сфокусировался на женщине. Парень открыл рот, желая что-то сказать, но из горла вырвался почти звериный вопль.
Марина потянулась к нему, желая успокоить.
– Женя, ты слышишь меня? Пожалуйста, говори со мной, говори! – умоляла она, едва не плача.
Пленник взвыл и со всей силы толкнул ее на пол. Алексеева рухнула навзничь, ударилась затылком и на несколько мгновений ослепла от боли. Когда в голове немного прояснилось, она увидела юношу, нависшего над ней. В его лице практически не осталось ничего человеческого. Изо рта капала алая слюна, лицо вытянулось, искаженное мукой, в груди клокотало рычание.
– Не надо! – крикнула она, но он не слышал.
Женя прижал ее своим телом, не давая пошевелиться, и сомкнул на ее шее холодные пальцы. Марина всхлипнула, пытаясь освободиться, но он вдруг оказался невероятно сильным. Воздуха не хватало, в груди жгло, как огнем. Вдруг парень разжал пальцы и тотчас же ударил женщину в лицо, не давая ей опомниться. Алексеева взвизгнула и отпихнула его, на четвереньках выползла из камеры, последним усилием захлопнула дверь и дернула задвижку. К ней по коридору уже спешили дежурные.
Марина лежала на полу, не двигаясь, пытаясь отдышаться после пережитого ужаса. Голова кружилась, из носа на подбородок струйкой стекала кровь, оставляя на губах металлический привкус.
Часовые помогли ей подняться, один придерживал ее за плечи, второй держал на прицеле дверь камеры.
– Откройте решетку, – сдавленным шепотом попросила Алексеева. – Без приказа не стрелять.
Солдат открыл смотровое окошко в двери, женщина подошла, заглянула внутрь. Из темноты на нее смотрел совершенно безумный красный глаз на перекошенном лице. Существо, сидевшее в камере, уже не было человеком.
– Закрывай, – безнадежно проговорила Марина. – Помогите мне дойти до кабинета начальника.
Рябушев вышел ей навстречу, помог Алексеевой войти и усадил в кресло. Женщина закрыла глаза, справляясь с тошнотой.
– Доигралась? – спросил полковник. Его голос прозвучал будто издалека, как сквозь вату.
– Андрей… – простонала Марина. Надо было говорить, оправдываться, делать хоть что-нибудь, но от слабости мир вокруг расплывался, казался нечетким. Нужные слова не шли.
Из-за двери появился как всегда нетерпеливый и очень недовольный Доктор Менгеле, закружился вокруг нее с тонометром и пузырьком перекиси, обтирал влажной тканью залитый кровью подбородок. Марина запрокинула голову и замерла, просидев так несколько минут. Геннадий и Рябушев о чем-то переговаривались, не повышая голоса, но по их интонациям было ясно, что речь шла о проступке Жени.
Ученый поднес к ее губам таблетку и стакан воды, Алексеева залпом выпила, не задавая вопросов. Через пару минут сознание прояснилось, гудящий в висках колокол затих. Женщина нашла в себе силы присесть, даже сумела удержать в дрожащих руках теплый стакан чая.
– Андрей, я виновата… – начала Марина, но полковник прервал ее.
– Ты просто дура! – раздраженно бросил он. – Гена сказал тебе не ходить туда без охраны? Сказал или нет?! Так какого лешего ты потащилась в камеру одна?
Мужчина сорвался на крик, не в силах сдержать свой гнев.
– Я сама виновата. Не послушала, понадеялась на свои силы. Не трогай Женю. Пожалуйста, он здесь ни при чем, он не контролировал себя. Если ты хочешь кого-нибудь наказать, лучше меня… – зашептала женщина, избегая смотреть ему в глаза.
– Гена, ну сделай же что-нибудь! – взвыл Рябушев, расхаживая по кабинету. – У нее мозги отключаются, когда речь заходит о ненаглядном Женечке. Может, сдать тебе ее на опыты? По-моему, интересное исследование бабской глупости получится. Сил нет это слушать.
Доктор Менгеле повесил на стойку капельницы пакет с раствором и присел на корточки рядом с женщиной.
– Руку давай, – приказал он, и Марина беспрекословно закатала рукав, позволив ученому вставить в вену иглу. – Не бойся ты, плохого не сделаю. По крайней мере, не сейчас.
– Что это? – безразлично спросила Алексеева, глядя, как светлые капельки препарата побежали по резиновой трубочке.
– Глюкозка для мозга, – с усмешкой срифмовал Геннадий, пластырем фиксируя иголку. – Тебе полезно, может, начнешь головой думать. Я тебе сказал, что реакция подопытного будет непредсказуемой? А ты что сделала?
– Извините меня. Я виновата.
– Да что ты заладила – виновата и виновата! – взвился полковник, падая в кресло. – За свою глупость ты по физиономии уже получила. Красивая такая, нос картошкой, вся в кровище. А гаденыша твоего надо пристрелить!
– Нет! Он тут ни при чем, он себя не контролировал! Гена, пожалуйста, скажите, что это правда! Это действие препарата! – в голосе женщины послышались слезы.
– Пусть так. А что мы будем делать с покушением на меня? – Андрей Сергеевич машинально потер ушибленный затылок и поморщился.
– Умоляю о милосердии!
– Пулю в лоб – и дело с концом! Надоел, сил нет! – рявкнул полковник. – Тем более, что я уже отдал приказ запереть его в карцере. Автомат сквозь решетку, одна очередь – и никуда этот щенок не денется.
Марина вскрикнула и вскочила с кресла, но не смогла удержаться на ногах из-за головокружения и рухнула на пол, потеряв сознание.

* * *

Женя очнулся и закашлялся, будто вынырнул с большой глубины. В голове пульсировала тугая назойливая боль, во рту ощущался вкус крови. Зрение фокусировалось с трудом, в сознании вспыхивали и гасли обрывки видений.
Покорный, будто неживой, Сергей. Красные стены жилого этажа. Узники, катящие тачки с землей. Перекошенное, красное лицо полковника с пульсирующей на виске жилкой и цепь от наручников, сдавившая ему горло. Разноцветный и радостный мир, где не было боли и страданий, чувство эйфории, от которой хотелось петь. Испуганные глаза Марины. «Не надо!» И темнота.
Что из этого правда, а что – кошмарный сон? Не разобраться. Хотелось проснуться и забыть.
Пленник огляделся вокруг. Каменный мешок, два шага в ширину и три в длину. Лечь невозможно, получается только сидеть и стоять. Сквозь приоткрытое смотровое окошко, забранное решеткой, пробивается свет из коридора.
«Что произошло? Ничего не помню… Сколько времени прошло? Где Марина?» – мысли путались, бессвязные, тревожные.
Мышцы ломило, будто он много времени пролежал без движения. Справа под ребрами боль была такой сильной, что парню казалось, ему в бок вонзили нож и медленно проворачивали в ране. Очень хотелось пить, губы растрескались и ощущались огромными и бесформенными.
«Нужно встать, позвать часового… Почему я здесь? И отчего так плохо?» Тело не слушалось, попытавшись опереться о стену, Женя едва не взвыл – ногти превратились в жалкие обрубки, на них коркой запеклась кровь.
– Какого черта? – голос прозвучал странно, надтреснуто, будто принадлежал глубокому старику.
Пленник с трудом встал, но не удержался на ногах и с грохотом врезался в металлическую дверь. Тотчас же приоткрылось окошко, на юношу уставилось дуло автомата.
– Чего шумишь? – недовольно спросил часовой.
– Позови начальство! – потребовал парень. Ему, наконец, удалось подняться.
– Не положено.
– Алексееву тогда. Хоть кого-нибудь, – уже тише попросил Женя, вцепившись в прутья решетки, чтобы не упасть.
– Не положено, – раздраженно рявкнул солдат, продолжая держать заключенного на прицеле.
– Пожалуйста, позови врача! Мне плохо, прошу тебя!
– Заткнись, иначе пристрелю. У меня приказ – стрелять на поражение, если ты окажешь сопротивление!
Пленник примирительно поднял руки и едва не задохнулся от приступа боли. Он рухнул на пол, скорчился и застонал, уткнувшись лицом в холодный металл двери.
– Помоги… Позови врача, умоляю… – шептал несчастный, не зная, слышит ли его часовой.
За дверью послышались шаги и негромкие голоса, в обрывках фраз можно было различить: «Пришел в себя… Доложи… Полковник…»
Женя заскребся в створку, отчаянно умоляя о помощи, но ответом была тишина. Парень забился в угол и скорчился там, чувствуя, как внутри все горит огнем.
– Воды… Пожалуйста… Прошу вас… – повторял он в надежде быть услышанным, но в коридоре молчали. Часовой захлопнул смотровое окошко, и темнота окружила пленника плотным коконом, давила, будто желая уничтожить это жалкое существо.
Юноша тихонько заплакал, размазывая слезы по грязным щекам. Ему было совсем худо и смертельно хотелось пить.
– Пожалуйста… Помогите… – умолял он кого-то неведомого, и перед глазами лицо Марины отчего-то сменялось строгим ликом бога над дверями заброшенной церкви.
Кромешный мрак был живым, чутким, полным видений и бреда. «Наверное, так выглядит смерть. Мучит, разрывает. А если это уже ад? Наверное, я все-таки умер тогда в лесу, так и не проснувшись. Остальное мне чудится, это все неправда. Марина, полковник, бункер… Все это преисподняя, и я здесь навсегда, до скончания веков…»
Мысли разбегались, причудливо переплетались с болью, вспыхивали яркими и страшными картинами в воспаленном мозгу. Евгению мерещились моменты детства и невыносимые события недавних дней, они тревожили и ранили, и непонятно было, что здесь правда, а что придумал умирающий разум.
Мама… Наталья в лучшие дни своей жизни, каштановые волосы каскадом спадают на плечи. Она добрая и ласковая, с теплыми руками, учит читать буквы в большой книге с яркими рисунками. Ее лицо, светлое, радостное, вдруг бледнеет, становится восковым и безжизненным. «Вы совсем ее не любили и доконали своим равнодушием… Неужели вы настолько ненавидели свою жену и ребенка?» Нет, нет! Помертвевшие, пустые глаза отца. Это правда. Это все – правда. «Папа!» – маленький Женька бежит ему навстречу, бросается на шею, но Егор осторожно опускает его на землю и уходит в свой кабинет. Из глаз льются слезы обиды – почему он так? Воспитательница тетя Ксюша его хвалила, говорила, что он лучше всех мальчишек читает, а дядя Коля, старший разведчик, обещал взять с собой на поверхность через несколько лет. Но отцу все равно, он вечно занят, ему нет дела до успехов семилетнего сына.
Восемь лет. Для детей бункера организовали конкурс рисунков. Мальчик с любовью вырисовывает каждую деталь автомата Калашникова и долго расспрашивает Николая, как выглядит мутант, чтобы изобразить его страшный оскал. Работы разложены на столе в общем зале, Егор останавливается возле каждой, ласково треплет по волосам мальчишек и девчонок, нарисовавших простенькие каляки-маляки. Другие взрослые с восторгом разглядывают рисунок младшего Коровина, искренне радуются его художественным успехам. Женя с замиранием сердца ждет, когда же отец оценит его творчество, но тот бросает равнодушный взгляд, безразлично пожимает ему руку и уходит прочь. Парень больше не плачет – знает, что это не к лицу мужчине, но внутри кипит бесконечное огорчение. За что папа так поступает? Почему?
Четырнадцать лет. Евгений – лучший среди сверстников, даже старшие ребята, разведчики восемнадцати-двадцати лет, разговаривают с ним на равных. Парень упражняется, не жалея сил, прилежно учится, ответственно подходит к каждому дежурству, будь то уборка, помощь на плантации или что-либо еще. Отец сухо хвалит его за успехи, но за ошибки сыну попадает больше всех. Егор без стеснения отчитывает его на людях. Взрослые смотрят с пониманием. «Он любит тебя, надеется, что ты вырастешь сильным, не хочет, чтобы ты пользовался поблажками его руководящего положения. Ты – его ребенок, поэтому к тебе он относится строже, чем к кому-либо», – спокойно объясняет ему психолог Светлана, а у парня от злости сжимаются кулаки и кровь приливает к щекам. Свете легко говорить. Она вниманием отца не обделена. В душе зреет ненависть и желание самоутвердиться. И это чувство заставляет еще упорнее тренироваться и еще лучше учиться. Единственное, что навсегда остается с ним, – это стремление рисовать, Женя прячет рисунки в тайнике под полом и никому никогда не показывает.
Семнадцать лет. Первая вылазка на поверхность. Отец здесь, он напутствует отряд, произносит традиционное «Бона менте».
Пленник открыл глаза и уставился в темноту невидящим взглядом. Из-за металлической двери не доносилось ни звука. В теле будто поселился демон, стремящийся во что бы то ни стало вырваться наружу. Боль усиливалась, лишая воли к сопротивлению и желания жить. «Что угодно, лишь бы это кончилось… Пожалуйста, что угодно…» Хотелось умереть, лишь бы страдания прекратились. Измученное сознание уцепилось за фразу «Бона менте», вертело ее на все лады. «Вот такие добрые намерения. Бона менте. С добрыми намерениями. У полковника их нет. У Марины их нет. У отца их тоже не было. Знал ли папа, что все кончится так? Где он сейчас? Жив? Какая разница. Все равно. Меня уже нет…» Не человек – сгусток боли и отчаянья. Женя корчился в муках, царапая остатками ногтей бетон, умолял о помощи, но его никто не слышал. А перед глазами продолжали вспыхивать бесконечные видения.
Возвращение домой. Первая вылазка завершилась оглушительным успехом для молодого разведчика. Он не растерялся, встретившись с монстрами лицом к лицу, расстрелял одного из них, не промахнувшись. Задание было выполнено. Когда парень спустился в убежище, у него дрожали колени от радостного возбуждения и пережитого страха. Ему так хотелось похвалиться своими подвигами отцу, заслужить его одобрение, разбить эту стену равнодушия и отчуждения. Егор очень сдержанно поблагодарил сына за проделанную работу, однако своего поощрения Коровин-младший добился, ему позволили принять под командование отряд. Самый младший из командиров, юноша светился от гордости, отправляясь во главе своих товарищей в очередную вылазку.
Жене казалось – каких-то три месяца назад все было хорошо. Но потом жизнь превратилась в кошмарный сон, который продолжается до сих пор.
Ребенок в бункере, улыбающийся во все свои зубы, слишком разумный для младенца. Дневник Алексеевой, превратившейся в страшного мутанта.
Мертвое лицо Славы, кровь, заливающая руки и одежду. Отец казнил его, вынес приговор, не разобравшись, – и ошибся. Товарищ никогда не посмел бы их предать, его подставила Светлана, изобразив все так, будто это он продал дневник Марины военным. Все это казалось настолько нереальным… но это было.
Вылазка на территорию части, разведчики, расстрелявшие друг друга в лесу возле больницы, и галлюцинации – отвратительные лица тех, кто был его друзьями.
«Я умер там, меня тоже убили, а все, что было дальше, – предсмертный бред. Пусть это будет так. Пусть все скорее кончится!» – уговаривал сам себя юноша.
Но память услужливо подсовывала новые и новые воспоминания.
Мутант, прикованный к столу. Нисходящее глиссандо его крика, сверху – вниз, оно сводит с ума. Тварь – уже Марина. Или еще нет? Она кричит не переставая, испытывая чудовищные муки, умоляя о смерти, а Доктор Менгеле вновь и вновь приходит в камеру и продолжает ее пытать.
Бегство через мертвый заснеженный город, сзади – сигнал машины. «Не зря я тогда его испугался!» То же самое слышали и его товарищи перед тем, как попасть в рабство и исчезнуть для человечества. Они больше не люди, сломленные, исковерканные волей полковника Рябушева. Бледное, опустошенное лицо Сергея, он считает удары вслух и благодарит своих мучителей за то, что они решили завершить наказание. Так не может быть. Это все ложь, фальшь!
«Человек не может сломаться настолько! Нет в мире такой пытки!» – с юношеской поспешностью решил тогда Женя. Новый приступ боли был таким сильным, что пленник несколько раз укусил себя за руку, лишь бы отвлечься от пылающих внутренностей. Есть такая пытка. Есть. Сейчас несчастный был согласен на все, на любые унижения, только бы мучения прекратились. Он готов был целовать ноги полковнику, лишь бы тот закончил все это.
– Помогите… – ему хотелось закричать, но голос не слушался.
Ему мерещилось лицо Марины. Почему он так ищет ее общества? Зачем ему женщина, которая столько раз предавала его?
«Она спасла тебя!» Лаборатория Доктора Менгеле, тот несчастный заключенный, почти без кожи, он стонал не переставая. Даже страшно представить, что он пережил.
Спасла… Обрекла на новые муки, не позволив Рябушеву расстрелять его. «Не расстрел! Хуже!» Конечно же, хуже. Его истерзанное тело – на месте того пленника. Спасла… Пожалуйста, пусть она придет, пусть прекратит эти мучения! Такая же, как мама. Заботливая. Она одна жалела его, когда все остальные отворачивались. Пусть Алексеева придет, пусть снова спасет его!
– Марина! Помоги мне! – последним отчаянным усилием выговорил Женя, прежде чем провалиться в черное, полное боли беспамятство.
И она услышала.

* * *

Марина проснулась от дурного сна. Она лежала в небольшой комнатке на чистых, посеревших от времени простынях. Затылок болел, под глазами набухли темные мешки, но женщина чувствовала себя гораздо лучше.
В углу сидела Светлана и в свете ночника читала книгу.
– Ну, как ты, подруга? Полегчало немного? Красота неземная ты у нас, морда белая, глаза красные, прелесть, – беззлобно съехидничала она, поднимая голову.
– Да уж будет тебе ерничать. Случилось и случилось, – отмахнулась Алексеева, присаживаясь на кровати. – Я долго спала?
– Случилось? Да этому мелкому негодяю за такие дела голову оторвать мало! Двое суток в отключке провалялась, Гена и Андрей переживали, – взвилась Света, подавая ей кружку с чаем.
– Они переживали не за меня, а за свои эксперименты, – устало заметила Марина, делая большой глоток. – Что с Женей?
– В карцере. Часовой говорит, он на людей бросался, а потом потерял сознание и до сих пор без чувств. Я удивлена, что он все еще жив.
– Потому что его хочет заполучить Доктор Менгеле. Какие-то распоряжения на этот счет были?
– Нет, никаких. Одевайся, пойдем к Рябушеву, побеседуем.
Пока Алексеева натягивала выцветшую от многих стирок военную форму, Светлана пристально наблюдала за ней, продолжая говорить:
– Вот скажи мне, подруга, чего тебе дался этот мальчишка? У тебя от него одни неприятности. Влюбилась ты, что ли?
Марина обернулась к ней и покрутила пальцем у виска.
– Совсем крыша съехала? – недовольно спросила она. – Мне сорок лет скоро, мальчишка меня вдвое младше. Какое, к чертовой матери, – влюбилась? Ты немного не вовремя затеяла задушевные разговоры.
– Ну так ответь, зачем тогда? Андрей подождет, у него своих дел хватает, – подначивала ее Света, накручивая на палец прядь волос.
Алексеева села на кровать, положила ногу на ногу и усмехнулась невесело:
– У меня таких женских разговоров лет пятнадцать не было, с тех пор как моя последняя подруга застрелилась, не выдержав жизни под землей. Впрочем, давай поговорим. Знаешь, сколько человек погибло по моей вине? Мне до сих пор снятся все, каждый из них. Во имя выживания я сделала столько гадостей, что если там, за чертой, есть ад, то мне там будет отведена самая раскаленная сковородка. Да и сейчас, ты себе не представляешь, чего мне стоило вывести ту группу образцов Геннадия на поверхность – подыхать от радиации. Переступить через все свое сострадание и милосердие, какое только осталось, а по ночам уговаривать себя, убеждать, что это – во имя великой цели и всего человечества. А когда я увидела Женю… Знаешь, меня перемкнуло, показалось – спасая его, я могу хоть немного искупить то, что я сделала. Он похож на меня в молодости – нелюбимый, несчастный парень, которому так хотелось похвалы и заботы, а получал он только тычки и упреки. Я много лет прожила так же. Как я мечтала, чтобы мне кто-нибудь помог тогда, когда столько раз приходилось делать тяжелый выбор, когда было так больно, что хотелось сдохнуть. У меня никого не было. А у Жени есть я. Это мое искупление. Мне нужно жить ради чего-нибудь. Ради себя – не выход, мне настолько опостылело мое существование, что я готова была приставить пистолет к виску, лишь бы все кончилось. А мальчишка придает моей жизни хоть какой-то смысл. Веришь, нет, мне легче вставать каждое утро и делать что-то, зная, что он есть. Это сентиментальность, если хочешь, жертва. И звучат мои оправдания, как дешевый пафос. Я сама не до конца понимаю, но его жизнь сейчас дороже моей, бесполезной.
– Но ты так легко подставила его! Обвинила в поджоге, а потом отдала полковнику!
– Нет! – слишком громко и нервно перебила ее Марина. – Он – один из лучших в нашем болотце, у Жени чувство справедливости обострено до предела. Он все время был у меня на виду, я могла просчитать каждый его шаг и уберечь!
– Ты так легко принесла в жертву столько жителей бункера, ты знала, что будет с теми, кто не подчинится Андрею. Но пожалела одного мальчишку!
– Всех не спасти! Ради выживания сильнейших кто-то должен пасть жертвой. Ты думаешь, я не жертва? А ты? Мы – заложницы, и не лучше ли катать тачки с землей и слепо выполнять приказы, чем жить так, как жила я! – в голосе Алексеевой проскальзывали истерические нотки, она поминутно срывалась на крик. – А ты? Тебе лучше жилось? Во имя той же самой цели ты ложилась в постель к Егору, против своей воли, столько лет!
– Перестань! – воскликнула Светлана, вскакивая с кресла. И добавила тише: – Прости меня. Зря я начала этот разговор. Нам нужно идти.
– Не обижайся, – устало попросила Марина, застегивая пуговицы на рубашке. – Война началась двадцать лет назад и до сих пор не кончилась. Для кого-то это битва за выживание, кто-то борется с обстоятельствами, а для каждой из нас это сражение с самой собой. Идем.
Их прервал стук в дверь. На пороге показался часовой.
– Марина Александровна, ваш заключенный пришел в сознание, просит врача, говорит, что ему очень плохо. Андрей Сергеевич и Геннадий Львович уже в курсе и ожидают вас возле карцера, – доложил он.
Женщина сделала пару шагов и пошатнулась от слабости. Света подхватила ее под локоть.
– Может, тебе не стоит сейчас туда идти? – мягко предложила она.
– Ему плохо. Рябушев отдаст его Доктору Менгеле, если я сейчас не вмешаюсь.
– Может, это выход? Гена, по крайней мере, завершит его мучения, хоть и не быстро. Андрей все равно не позволит мальчишке остаться на свободе после того, как паршивец едва не придушил его и тебя. Ты хочешь, чтобы он гнил в камере, пока не умрет сам? – тихо спросила Света, и Марина передернулась от ее правоты.
– Нет. Так нельзя. Только не Доктору Менгеле. Как угодно, только не ему, – Алексеева сбросила руку подруги и торопливо зашагала по коридору. Мысли о страданиях юноши придали ей сил. Спасти любой ценой. Думать – потом. Сейчас – спасти.
В коридоре перед дверью одной из камер стояли двое часовых с автоматами наизготовку, полковник и Геннадий.
– Ну вот, собственно, и момент истины. Сейчас нужно будет решить, что делать с твоим пленником. Открывайте, что ли, – приказал Рябушев, отходя на шаг назад.
Солдаты приоткрыли створку, взглядам собравшихся предстал каменный мешок, в углу скорчился заключенный. Он выглядел жалко. Спутанные грязные волосы зарывали лицо, окровавленная майка задралась, обнажая его худой, впалый живот, черты лица заострились. Несчастный тихо всхлипывал от боли и бормотал:
– Марина… Помоги мне… Спаси…
Женщина бросилась к нему и упала перед парнем на колени.
– Женя, Женечка, это я, я здесь, с тобой, – шептала она, обнимая юношу за плечи. Она отвела прядь волос с его лица, и на нее глянули полные невыразимой муки глаза.
– Ты пришла. Нет, это бред, тебя не существует, мне все это кажется, – голос пленника звучал жалобно и умоляюще, на растрескавшихся пересохших губах выступила капелька крови.
– Тише, тише, тише, – Алексеева баюкала его, прижимая к себе.
«Я хочу забрать хотя бы часть твоей боли и страданий. Пожалуйста, потерпи, дружочек, ты не один, я с тобой!» – просила она, не решаясь говорить вслух. Горькие мысли прервал резкий окрик Рябушева:
– Отойди, дай Геннадию его осмотреть.
– Потерпи еще немного, – шепнула Марина и вышла в коридор. – Только осмотреть.
– Хватит! Евгений совершил преступление, он за него ответит. Ты больше не будешь его выгораживать. Надоело! – рыкнул полковник.
Женя закричал от боли, когда Доктор Менгеле в своей грубой манере начал осмотр. Женщина побледнела и с огромным трудом заставила себя не вмешиваться.
– Ты обещал, Андрей! Это мой пленник, я сделала все, что ты приказывал!
– Он совершил преступление. Покушался на жизнь начальника бункера. Если я оставлю его в живых, не поймут свои же. Такое не прощается никому. Ты не уследила за своим пленником. Он должен быть наказан смертью! – непримиримо возразил Рябушев.
– Мальчик болен, он не понимал, что делал! Я прошу, я умоляю! – горько воскликнула Марина, однако лицо полковника осталось равнодушным.
Геннадий вышел из камеры и насмешливо взглянул на женщину.
– А ты жестокая. Твой несчастный Женечка умирает, и подыхать он будет долго и мучительно. Медикаменты нынче в цене, зачем продлять страдания того, кто уже обречен? Не лучше ли пустить ему пулю в лоб? – протянул ученый.
– Спасите его! Гена, пожалуйста, я сделаю что угодно, только спасите его!
– Зачем? Чтобы он прожил еще месяц и все равно отправился к праотцам? У него отказали почти все системы организма. Забавный опыт вышел. Острый токсический гепатит развился всего за два дня, повышенная возбудимость нервных окончаний, риск инфаркта. В любой момент он может загнуться от болевого шока. Вот если бы он был моим образцом…
– Нет! Это вы его убили! Это все из-за того транквилизатора! – в отчаянии закричала Марина, совершенно лишившись самообладания.
– Побочные эффекты непредсказуемы, – пожал плечами Доктор Менгеле. – Парень – не жилец. Видимо, действие препарата наложилось на общий стресс, и ослабленный организм не справился. Твоему Женечке осталось несколько часов, в лучшем случае.
– Нет… – Марина всхлипнула и схватилась за стену, у нее подкосились ноги.
– Ты хотела, чтобы твой Женя был свободен, – жестоко начал полковник. – Я не буду отдавать расстрельный приказ, если ты так просишь.
Алексеева с надеждой взглянула на него снизу вверх, на мгновение поверив в чудесное спасение для своего пленника, но Рябушев продолжил, безжалостно и холодно:
– Я отправлю его на поверхность. Пусть природа решит все за нас.
– Нет! – крикнула Марина, падая перед ним на колени. – Пожалуйста, вы же можете ему помочь!
– Я все сказал, – бесстрастно заметил мужчина, стараясь не смотреть на искаженное ужасом лицо женщины. – Геннадий тоже считает, что Евгений смертельно болен, не вижу смысла тратить драгоценные лекарства. Выведите заключенного. Алексееву держите.
Два солдата подхватили Марину под руки.
– Простите, приказ, – грустно вздохнул один из них, сжимая цепкими пальцами ее локоть.
– Пустите, пустите! Нет! Нет! – женщина кричала, срывая голос, плакала, умоляла, но полковник был непреклонен.
Женю вытащили из камеры и силой поставили на ноги. Парень смотрел невидящим взглядом, не понимая, где находится. Он был бледен, с залитым слезами лицом, перекошенным от боли.
Часовые потащили его к двери, юноша не сопротивлялся, покорно позволяя увести себя.
– Мы обязательно встретимся, в этом мире или в другом! – Марина смотрела ему вслед, бессильно обмякнув в руках солдат.
Пленник и конвоиры скрылись за поворотом коридора, через минуту гулко хлопнула входная гермодверь. Все кончено. Жени больше нет…
Алексеева всхлипнула и лишилась чувств.

* * *

«Мы обязательно встретимся, в этом мире или в другом!» Отчаянный крик до сих пор эхом звенел в ушах. Голова раскалывалась, тело обжигал холод. Под руками был снег, глаза ослепли от яркого света.
Несколько минут Женя лежал ничком, даже не пытаясь встать, зачем-то досчитал до двухсот, чувствуя, как намокает одежда и замерзают конечности.
Наконец юноше хватило сил приподнять голову и открыть глаза. Сквозь тяжелые тучи пробивалось алое закатное солнце, сугробы кроваво сверкали в его отблесках.
«Это конец. Все. Остается только замерзнуть насмерть», – безразлично подумал он, пытаясь сесть. Мысли вдруг прояснились, бредовые кошмары остались в темноте, и даже боль немного отступила, затаившись где-то внутри. Парень потер слезящиеся глаза. Что-то тревожило его, очень важное, какое-то воспоминание, вспыхнувшее и погасшее во мраке карцера.
– Пленники… тоннель… теплоцентраль… – бессвязно шептал сам себе Женя. – Мне нужно туда! Чем скорее, тем лучше!
Ему вдруг с небывалой ясностью представилась страшная картина. Ничего не подозревающие жители бункера ТЭЦ падающие под огнем пулеметов, лежащие в лужах крови, и Рябушев, отдающий приказы: «Этих – на обязательные работы, тех – Доктору Менгеле, бунтовщиков казнить!» Перед глазами снова встало белое лицо Сереги с пустыми глазами. Видение было настолько ярким, что Женя передернулся от ужаса.
– Мне нужно идти. На теплоцентраль. Предупредить, рассказать. Нужно. Идти, – парень с трудом поднялся на ноги.
«Я не хочу умирать просто так. Если мне суждено сдохнуть сегодня, то я хочу помочь хотя бы кому-нибудь. Жители ТЭЦ не заслужили стать рабами полковника. Идти, идти. Боже, как больно…»
Парень медленно побрел по территории части в сторону улицы Колпакова. Он почти не видел, куда шел, перед глазами стоял туман. Хотелось лечь и забыться, но мысль о смертельной опасности, грозившей незнакомым товарищам, придавала решимости. Шаг. Еще шаг. Еще один. Под ребрами вновь заворочался раскаленный нож. Женя схватился за живот и закашлял кровью. Он зачерпнул рукой пригоршню снега и засунул себе в рот, пытаясь утолить бесконечную жажду. Его больше не волновала радиация, все равно умирать. Только бы успеть до того, как Рябушев нанесет удар.
«Давай, тряпка! Вперед!» – приказал он сам себе и снова пошел, пошатываясь и оскальзываясь на обледенелых кочках. Впереди уже показался покосившийся бетонный забор, ограждавший владения военных. За ним начиналась узкая длинная улица. Все время прямо. Пусть час, пусть два, сколько угодно, только дойти. И тогда смерть уже не будет такой страшной и бесполезной. Шаг. Еще шаг.
В ушах гулко стучало, перед глазами расплывались пятна. «Иди. Только не останавливайся! Дойди, пожалуйста, дойди!» По лицу снова потекли отчаянные, полные муки слезы, они замерзали на щеках, обжигали, тревожили незажившие царапины.
По сторонам потянулись дома, покосившиеся пятиэтажки с черными окнами. Издалека слышались приглушенные звуки и злобный рык, но юноше было все равно.
Мутант появился внезапно и словно бы из ниоткуда. Спутанная черная шерсть, злобные глаза с узким вертикальным зрачком, голова покрыта бугристыми наростами. Хищная тварь, не брезговавшая человечиной.
Женя попытался бежать, но согнулся от боли и упал на колени, глядя, как к нему приближается монстр. Зубастая пасть щелкнула в нескольких сантиметрах от его лица, беглец отпрянул, упал навзничь и застыл, мысленно умоляя все высшие силы о спасении.
– Уйди, уйди! – в панике шептал он, понимая, что это конец. Мутант навис над ним, с оскаленной морды на щеку парню капнула горячая слюна. Юноша задергался, завопил: – Вон, уходи вон!
Он нащупал рукой кусок льда, сжал в кулаке и изо всех сил ударил тварь по носу. Монстр взвыл и отскочил, Женя с неимоверным усилием поднялся на ноги, пошатываясь. От испуга организм собрал последние силы. «Глупо так погибнуть. Сейчас нельзя, нужно дойти, а там уже все равно. Что же делать, что делать?» – билась мысль. Нужно было срочно что-то предпринять. Разум услужливо подбросил фразу из прочитанной еще в детстве книги: «Если ты встретился в лесу с медведем, попробуй испугать его шумом, вдруг сработает. Хлопай в ладоши, кричи, подними над головой руки с курткой – так ты будешь выглядеть в его глазах более крупным соперником». Мутант медленно двинулся вперед, не желая упускать свою добычу. Терять было уже нечего. Беглец перехватил ледышку в другую руку и первым бросился в атаку. От неожиданности зверь остановился и присел на задние лапы.
– А-а-а-ааа! Зашибу! Убью! – орал Евгений, петухом наскакивая на тварь, размахивая сосулькой на манер шпаги. Его взгляд был совершенно безумным. Это могло бы быть забавно, если бы не было так страшно.
Монстр вопросительно рыкнул и начал медленно отступать, видимо, решив не связываться с неадекватным представителем человеческого рода. Женя обернулся и бросился вперед по улице, забыв про усталость.
Он пробежал несколько сотен метров и упал на землю, задыхаясь. Внутри разгоралось адское пламя, от боли парень с криком катался по земле, ослепнув и оглохнув, не замечая ничего вокруг. Он кусал снег, окрашивая его красным, сглатывал отдающую железом влагу, пытаясь преодолеть внезапный приступ.
Когда в глазах прояснилось, парень попытался встать, но понял, что не может идти.
«Вставай. Ты должен. Ты должен!» Он пополз, сдирая кожу на локтях и коленях, утопая в сугробах, плакал, но полз. Сейчас его никто не спасет, никто не придет на помощь. Только бы успеть.
«Марина тоже на стороне полковника. Если я выживу, мы встретимся, непременно встретимся в этом мире, и тогда она ответит за все!» – мрачно подумал Женя, в очередной раз пытаясь встать. Злая решимость вытеснила остатки боли, дала сил для нового рывка.
Сквозь просветы между домами показались пережившие Катастрофу трубы теплоцентрали, бело-красные, пальцами пронзавшие серые тучи. Еще немного. Осталось совсем чуть-чуть. Вперед. Шаг. Шаг. Шаг.
По правую руку остались высотные дома, впереди до самого забора ТЭЦ убегало шоссе, забитое разломанными автомобилями, а дальше до горизонта, насколько хватало глаз, тянулось кладбище. Покосившиеся могилы и кресты, засыпанные снегом, навевали тоску и мысли о бренности бытия.
Парень остановился на минуту, собираясь с силами. Каждый шаг казался невыносимой мукой, тело окоченело от холода, кожа на руках покраснела, покрылась сеточкой сосудов. Дышать было трудно, легкие горели на морозе, под ребра вонзались спицы. Хотелось забиться в одну из квартир и прилечь ненадолго, но юноша знал, что он больше не встанет никогда. Ноги замерзли, потеряли чувствительность, пальцы не слушались.
– Мне нужно идти! – крикнул Женя, вложив в этот вопль всю боль и отчаянье прожитых дней. С крыши ближайшего дома сорвалась стая ворон и с карканьем устремилась в небо. Парень проводил их взглядом, жалея, что человек не имеет крыльев, и медленно побрел по шоссе, обходя остовы машин.
Идти под горку стало проще, и юноша даже успел обрадоваться временному облегчению. Впереди показался забор теплоцентрали. На снегу были видны свежие следы.
«Слава богу! Здесь есть люди!» – радостно подумал беглец и заторопился вперед.
Новый приступ заставил Женю рухнуть на землю и свернуться в клубок, прижимая колени к груди.
«Только не сейчас! Я почти дошел! Пожалуйста, только не сейчас!»
– Помогите! – последним усилием выкрикнул парень и лишился чувств.

Глава 10
Теплоцентраль

Женя очнулся рывком, ощущая на губах сладкий привкус какого-то лекарства, очень знакомого, напоминающего о детстве.
На столе стоял ночник, накрытый полотенцем, рядом находились блистеры таблеток и несколько пузырьков. Узкая кушетка, на которой лежал юноша, была застелена чистой простыней, тело его укрыто колючим синим одеялом.
Боль отступила, на ее место пришла бесконечная усталость, очень хотелось спать.
Юноша заметил на тумбочке стакан воды и потянулся за ним. Пальцы были замотаны бинтами и не слушались. Женя приподнял одеяло и с удивлением отметил, что грязная одежда исчезла, он был тщательно вымыт, раны залиты зеленкой, на синяках заботливо нарисована йодная сеточка. Под ребрами была наложена повязка, заклеенная пластырем. Тело не чувствовало почти ничего, мучительный огонь внутри потух.
– Где я? – вслух спросил парень. За ширмой в другом конце комнаты послышался шорох, на свет вышла пожилая женщина в белом халате. Она улыбнулась, добрая, светлая, и на душе у беглеца потеплело.
– У друзей. Ты в убежище теплоцентрали. Меня зовут Катерина Николаевна, я врач. Добро пожаловать.
Теплоцентраль! Неужели он успел, добрался, неужели и вправду жив? Нужно скорее предупредить о надвигающейся опасности, пока не стало слишком поздно. Юношу вдруг затопило осознание непоправимой беды.
– Позовите ваше руководство! У меня срочная информация! – крикнул Женя, пытаясь встать с кровати.
– Ну-ну, тише, успокойся. Сейчас придет Алексей Владимирович, начальник бункера, вы поговорите. Только не пытайся встать, хорошо? – ласково попросила врач.
– Это очень важно, пожалуйста, дело не терпит отлагательства! – умоляюще воскликнул парень, схватив женщину за руки.
Она осторожно уложила его обратно на подушку, погладила по щеке и капнула в стакан несколько капель из темного пузырька.
– Не надо переживать, подожди еще минутку, выпей пока, успокойся.
– Вы не понимаете! – жалобно простонал юноша. – Может случиться беда!
Медик не успела ответить – дверь распахнулась, и в комнату вошел мужчина. Женя вскрикнул и закрыл лицо руками, на мгновение приняв его за полковника, но потом решился открыть глаза и понял, что обознался. На начальнике бункера был синий китель с двумя крупными золотыми звездами на погонах. Лицо – усталое, даже изможденное, карие глаза смотрят настороженно, с недоверием.
– И чего это ты так перепугался, товарищ? – невесело поинтересовался мужчина, не поприветствовав его. – Не шпион ли ты, часом?
Он сел на стул возле кровати, пристально взглянул на своего гостя.
– Рябушев задумал диверсию! Он роет туннель прямо к вашему бункеру, у него много оружия и рабы, они готовят удар и скоро нападут! – выпалил Женя.
Алексей Владимирович тяжело вздохнул, казалось, он был совершенно не удивлен страшной правдой, высказанной ему в лицо.
– Скажи мне что-нибудь новенькое, чего я не знаю. То, что полковник собирается на нас напасть, мне известно уже две недели. Мне гораздо интереснее, кто ты такой и откуда взялся.
– Неужели вы ничего не предпримете?! Вы не понимаете, Рябушев – страшный человек, он способен на такое… такое… – отчаянно крикнул парень.
Он попытался приподняться на локтях, но рухнул обратно, судорожно вдыхая воздух. Внутри заворочалась знакомая боль, Женя сжал живот руками и закусил угол подушки, чтобы не закричать.
К нему бросилась врач, осторожно отвела в сторону его ладони, не давая трогать повязку. На лоб легла влажная ткань, тихие ободряющие прикосновения женских рук помогли ему расслабиться и снова устроиться под одеялом.
– Алексей, тебе не стыдно? Парень только пришел в себя, он наш гость, а ты набросился на него! – укорила начальника медик.
– Ну, не ругайся, Катюх. А если шпион? – примирительно спросил мужчина.
– Да какой шпион, он с кровати встать не может! Еще час – и все, можно было бы памятник ставить. Я ему обезболивающее уже трижды уколола, а все без толку. Если Рябушев к тебе таких шпионов подсылает, то у него дела совсем плохи, – недовольно проворчала Катя.
– Я… послушайте… – тихо начал Женя, и оба замерли, ожидая. – Полковник готовит диверсию, у него там рабство, несчастные люди, заморенные голодом, забитые. Нужно же что-то сделать!
– Что-то сделать, – с горечью повторил Алексей. – Давай-ка, товарищ, мы с тобой сейчас выясним, кто ты такой и откуда свалился на нашу голову, а потом уже я тебе объясню, что к чему. Ну?
Женя выдохнул, пытаясь собраться с мыслями.
– Рябушев приговорил меня к смертной казни, – наконец, выговорил он связную фразу и вдруг затрясся в ознобе. На него лавиной нахлынули страшные воспоминания.
Катерина тревожно взглянула и засуетилась у столика за ширмой, набирая в шприц лекарство.
– Тише, тише, что ты, – успокаивающе заговорила она, подходя. – Давай руку. Это успокоительное, тебе станет полегче.
Парень в ужасе взглянул на женщину и забился в угол кровати, прижимая к себе одеяло, как спасительный щит.
– Нет! Не хочу, не надо! Не надо! – закричал он, пытаясь оттолкнуть руку врача.
– Успокойся! Успокойся, милый. Не надо бояться, ничего плохого я не сделаю. Дай руку, – Катя говорила ласково, негромко, как с ребенком. Юноша затравленно глядел на нее.
Медик осторожно выпростала его руку из-под одеяла и сделала укол. Женя дрожал и всхлипывал, но больше не сопротивлялся. Медик обняла его за плечи и уложила обратно. Начальник бункера молча смотрел на все эти манипуляции, но не вмешивался.
– Эк тебя, дружище, поломало, – наконец протянул он. – Я смотрю, Рябушев не теряет боевой хватки. Его умение запугивать людей по-прежнему на уровне.
Катерина коснулась локтя Алексея и отвела его в сторону. Ее приятное сопрано то и дело доносилось из-за ширмы.
– Оставь его. Еще немного – и мы бы его потеряли. Ответь на вопросы, которые ему не терпится задать, поговори, дай понять, что мы ему не враги. А потом будешь спрашивать. Думаю, паренек сам разговорится. Он так много перенес, я удивлена, как с такими травмами вообще можно жить.
Они вернулись к кровати больного, начальник сел, врач осталась стоять, готовая в любой момент оказать помощь.
– Ну что же, добро пожаловать. Меня зовут Алексей Владимирович, фамилия моя Вайс, кличка в кругах близких и не очень, как можно догадаться, Немец. Я – начальник бункера теплоцентрали. Это Катерина Николаевна, наш медик, – начал Алексей.
– Евгений Коровин, – коротко представился парень. Силы его покинули.
– Коровин? Сын Егора? Мать моя женщина, я же видел тебя в этом году на ярмарке, а сейчас не узнал! – пораженно воскликнул мужчина.
– Можно мне зеркало? – неожиданно попросил юноша.
– Есть только на стене… – пробормотала Катя, озадаченная внезапной просьбой.
– Я хочу встать. Можно?
С разрешения врача Алексей помог юноше подняться и подвел к большому зеркалу. Женя оглядел себя в полный рост и с трудом удержался от крика. Последний раз он видел себя три месяца назад, перед судьбоносной вылазкой за дневником, но сейчас из зеркала смотрел не он. Исхудавшее тело с выпирающими ребрами и ключицами, землисто-серая кожа, повсюду – полузажившие синяки и царапины, колени стерты в кровь и залиты зеленкой. На животе – белая повязка, заклеенная пластырем крест-накрест. Лицо… Лучше бы ему не видеть этого никогда. Глаза запали, обведенные чернотой, на скуле фиолетовый кровоподтек, губы – растрескавшиеся, запекшиеся коркой. Одного зуба не хватает. Волосы спутались и отросли почти до плеч, в них обильно проступила седина. Парень отшатнулся и едва устоял на ногах. Держать равновесие казалось почти непосильной задачей. Беглец позволил увести себя в постель и до подбородка натянул одеяло.
– Как я сюда попал? – наконец, спросил он.
– По счастливой случайности. Мои ребята вышли на задание в город и обнаружили тебя, лежащего в снегу в одной майке и джинсах. Как они перепугались, страшно представить. Ты еще дышал, но Катя говорит, еще час – и спасать было бы некого. Разведчики принесли тебя в бункер, сразу же отправили тебя в теплый душ отогреваться, а потом наши врачи осмотрели тебя и немедленно начали готовиться к операции. Катюш, объясни?
Медик присела на край Жениной кровати, сняла очки и завертела их в руках.
– Мне показалось, что у тебя внутри каток катался. Острый токсический гепатит, такое бывает от большого количества яда, общая интоксикация организма, даже без всяких исследований был виден воспалительный процесс. Нервные окончания работают на пределе возможностей, то, что для человека в норме – легкое прикосновение, для тебя по ощущениям – как удар. Сердце с трудом справляется с нагрузкой, все тело избитое, обморожение первой степени – в общем, казалось, тебе уже ничего не поможет. Мы экстренно сделали тебе операцию. Пришлось вырезать часть печени, увы, тут уж на что хватило наших сил. Немного интенсивной терапии, я вскрыла запас лекарств на экстренный случай. Трое суток ты лежал без чувств, практически в коме, мы не знали, выкарабкаешься ты или нет, а потом вот, очнулся. Сейчас – только обезболивающие уколы, успокоительное и глюкоза с физраствором. Есть тебе пока нельзя, хотя бы еще пару суток. Потом попробуем перевести тебя на бульон. У меня за плечами почти тридцать лет врачебной практики, а такое я вижу впервые. У меня складывается ощущение, что тебе ввели что-то типа очень сильного наркотика или яда, не задумываясь о последствиях. Может быть, когда тебе станет лучше, ты сможешь рассказать, что с тобой произошло?
«Живой… – вдруг с особенной ясностью осознал Женя. – Дошел, справился. А теперь что? Теперь полковник меня снова найдет – и тогда уже точно конец…»
Ему стало почти невыносимо смотреть в эти заботливые, полные искреннего сочувствия лица. Неужели с ними будет то же самое, что и со всеми его друзьями? Нет, страшно даже подумать об этом…
– Спасибо, – прошептал парень. – Но только… Зачем все это? Я дошел сюда, чтобы предупредить, но не ожидал остаться в живых. Если Рябушев нападет, вы даже не представляете, что он может со мной сделать. И со всеми вашими жителями.
Алексей хмуро взглянул на собеседника, нервно поскреб слегка заросший щетиной подбородок.
– Да знаю я, знаю. Только вот мы тут сидим и ждем неизбежности. Будем отстреливаться, пока не кончатся патроны или люди. У нас тут женщины и дети, так просто мы их воякам не отдадим.
– Рябушеву невозможно противостоять. Он – дьявол, – тихо и совсем безнадежно сказал Женя, закрывая глаза.
На него навалилась глухая, беспросветная тоска. Стоило ли ползти, стирая колени и локти в кровь? Здесь все известно и без него. Призрачная надежда на спасение с каждой минутой таяла, превращаясь в ничто. Не лучше ли было умереть в снегу, закрыть глаза навсегда, не мучиться, не рваться? Это лишь кратковременная отсрочка перед казнью. И тем страшнее умирать тому, кто уверовал в помилование.
– Ну-ну, перестань. Пока мы живы. И тебя воякам не отдадим. Ты ведь оттуда, да?
И парня вдруг прорвало. Он захлебывался рыданиями и говорил, говорил, говорил, выплескивая бесконечную боль в словах, а начальник убежища теплоцентрали и Катерина молча слушали, не решаясь перебивать. Несчастный вспоминал все. Страшные эксперименты Доктора Менгеле, бесправных пленников-рабов на нижнем ярусе бункера, укол транквилизатора, от которого потом стало невыносимо плохо, Марину, каждое ее предательство и каждое слово, оскаленную пасть мутанта, нависшую над ним среди заснеженной пустыни… Наконец поток эмоций иссяк, и Женя обессилено затих. Еще несколько минут в комнате стояла напряженная тишина, никто не решался заговорить первым, выслушав тяжкую исповедь.
– Вот оно как… – помолчав, пробормотал Алексей, растерянно перебирая в руках край простыни. – Утешитель из меня никакой, за этим к Катерине, но совет я тебе дам. Ты непременно должен встать на ноги и плюнуть в лицо Алексеевой и Рябушеву. Мы еще покажем им, кто кого.
– Почему все так? – жалобно спросил парень, уставившись в потолок. – Почему именно со мной все это произошло? Я никогда не желал никому зла, никогда не предавал друзей, не делал подлостей, так за что?
– Жизнь вообще редко бывает справедливой. Она всегда была такой, после Катастрофы ничего не изменилось. Есть сволочи, есть мученики и жертвы. Ты – из последних, – задумчиво сказал начальник.
– Вы ведь не военный, верно? – вдруг спросил юноша, глядя на потускневшие за много лет золотые звездочки на истертых погонах.
– Верно. Я – машинист, – кивнул Вайс.
Парень робко взглянул на него, не решаясь дальше задавать вопросы, – помнил, чем закончилось его излишнее любопытство в бункере полковника. Алексей улыбнулся и кивнул.
– Переучивайся, дружище. Ты больше не заложник, ты – гость. А гостям можно спрашивать, можно просить. Как только устанешь, скажи, оставлю тебя в покое.
– Не уходите! – искренне попросил парень. – Если вам не трудно, расскажите, как здесь устроена жизнь.
Немец поудобнее устроился в кресле и погрузился в воспоминания.
Молодой машинист Алексей Вайс и его помощник весело переговаривались в ожидании конца смены. Перед глазами проносились тюбинги туннеля, рука привычно сжимала рукоятку контроллера, поезд летел в темноте по хорошо знакомому маршруту. Впереди показалась станция Медведково, машинист остановил состав у белой рейки и открыл двери. Народ потоком выплеснулся из поезда, маневровый светофор приглашающе зажегся белым, мужчина захлопнул дверь кабины и обернулся к помощнику. 
– Ну чего, двадцать минут в тупиках, а там до линейного – и по домам? – усмехнулся он, неторопливо трогаясь со станции. 
– Может, по пивку вдарим, а то после третьей ранней смены подряд голова чугунная? – буднично поддержал разговор товарищ, потягиваясь. 
Сигнал «Радиационная опасность» гулко полетел с платформы, врываясь в черноту туннеля. Приборы на панели пару раз мигнули, с контактного рельса снялось напряжение, состав по инерции накатом проехал еще с полсотни метров и остановился, освещая фарами темноту впереди. 
– Ох, е-мое! – ахнул Алексей, в панике глядя на помощника. – Это не мы снимаем напругу, вспышки не было… Что-то у нас тут очень внештатное намечается. 
В голове молнией пронеслась подзабытая инструкция. Неужели наверху бахнуло? 
– Диспетчер! Диспетчер, маршрут семьдесят девять вызывает, диспетчер, срочно! 
Но в эфире была тишина. 
– Диспетчер, срочно!!! 
Со станции доносился нарастающий шум, слышались крики и даже одиночные выстрелы, поезд ощутимо тряхнуло, с потолка туннеля посыпалась пыль, светофоры погасли, освещение замигало перебоями. Что происходит? 
Вайс выругался и в сердцах стукнул кулаком по одной из кнопок, бросив ставшую бесполезной трубку рации. 
– Ну же, мать твою, давай! Все, нет напряжения. Попали. 
– А инструкция? – побледневший помощник, только что выучившийся на машиниста, с надеждой смотрел на старшего товарища, но тот и сам растерялся. 
– Да положить на инструкцию! И диспетчеров наших, похоже, тоже нет. Все, хана. 
– Немец, блин, так чего делать-то?! – крикнул напарник. 
– Валить отсюда, вот что, – раздраженно отозвался Алексей, открывая дверь кабины. Думать было некогда, ситуация требовала незамедлительных действий. 
– Это все правда, что ли? Ядерная война? – у помощника затряслись руки. – Как же теперь? 
Вайс спрыгнул на пути. Сзади все громче и громче слышался гул. Машинист нервно одернул китель, зачем-то погладил состав и пошел вперед по шпалам – черный силуэт в свете фар. 
– Ты куда? Надо же на станцию! – крикнул его напарник, не решаясь выйти из кабины. 
– На Медведково сейчас полрайона собралось. Задавят нафиг. А там – недостроенное Челобитьево и дорога в область. Если по Москве жахнуло, лучше валить куда-нибудь подальше. Не отставай. 
Помощник нерешительно замер на путях, но следом не пошел. 
– Надо обратно, – в панике прошептал он. 
Вайс нервно обернулся. 
– Дважды не приглашаю. Если у нас тут все отключилось, и диспетчеры молчат, то на станции такое творится, что даже представить страшно. Я ухожу. Ты со мной или нет? 
Парень начал медленно пятиться назад, к людям. Немец передернул плечами, отвернулся и поспешил вперед. 
«Там, наверху, остались моя жена, родители. Как они? Спаслись? Я надеюсь, что они спаслись. Пусть это будет правдой!» – крутились в голове тяжелые мысли. 
Свет фар затерялся за поворотом, и машиниста окружила темнота. Он вытащил из кармана фонарик, осветил уходящий вдаль туннель и перешел на бег, боясь не успеть .
– Конечно же, ни жену, ни родителей я больше не видел. И Димку-помощника – тоже. Надеюсь, они все еще живы, хотя стараюсь лишний раз не вспоминать о них, – грустно сказал начальник бункера, глядя Жене в глаза. Парень зачарованно слушал, и Алексей продолжил.
Впереди туннель был забран решеткой, дальше рельсов не было, провода тоже заканчивались здесь. Вайс подергал выкрашенные серой краской прутья. Никак. Нужен ключ, но где его взять? Можно было вернуться в поезд и забрать молоток, но времени не было. По стене под потолок уходили скобы лесенки вентшахты, и мужчина полез вверх, ощущая на лице горячее дуновение ветра. 
Он выбрался на поверхность почти возле Московской кольцевой дороги. На улице творилось нечто невообразимое. Толпы людей в панике бежали по асфальту, затаптывая упавших, не видя ничего вокруг, в поисках спасительного убежища, то и дело слышался звон бьющегося стекла и скрежет металла – водители не справлялись с управлением, и на шоссе возникали многокилометровые пробки. И над этим хаосом заунывным набатом гудела сирена ядерной тревоги. 
Алексей уже пожалел о своем опрометчивом поступке. Сейчас даже речи не было о том, чтобы отправиться в сторону области. 
Впереди виднелись трубы и градирни теплоцентрали, по ее территории куда-то целенаправленно бежал народ. Вайс поспешил туда и угадал. В числе последних он вбежал в подземный бункер, и спустя пару минут мужчина в форме сотрудника ТЭЦ закрыл гермодверь. 
– А дальше случилось то, во что я до сих пор не могу поверить. Руководство теплоцентрали не спаслось, и люди почему-то приняли меня за главного, увидев форму и то, что я не поддался общей панике. Мирно и тихо все решили, что оставить меня у власти – неплохая идея, – усмехнулся Немец. – Начали налаживать жизнь. Как и везде, справлялись с трудностями, с болезнями. Рождались дети, умирали старшие, куда без этого. Потихоньку привыкли, как и все, таскали с поверхности все, что под руку подвернется, стреляли в мутантов, любили, страдали, смеялись и плакали. А три года назад у нас начал пропадать народ. Думали, что в городе новая дрянь завелась, но когда третья за два месяца экспедиция не вернулась, поняли – что-то здесь нечисто. И никаких следов, как сквозь землю провалились. А потом мы выяснили, что это происки полковника. Полгода назад пропал мой хороший товарищ Саня. Я до сих пор его вспоминаю, у него еще татуировка была на всю руку, дракон. Сашка все говорил, что его крылатый змей от любых монстров защитит, оберег такой. Но не защитил.
У Жени в памяти вспыхнула фигура мужчины с выцветшим изображением на руке. Он вместе со всеми стоял и по приказу надсмотрщиков смотрел, как наказывают Сергея.
– Он тоже там. У полковника в плену, – тихо сказал парень, стараясь не глядеть в лицо собеседнику.
Алексей прикусил губу и выдохнул.
– Я это знал с самого начала. Только вот верить не хотел.
– Простите…
– Не за что просить прощения. Ты – такая же жертва. Послушай, у меня к тебе будет просьба.
Евгений насторожился, не зная, чего ожидать. Вайс подозвал Катерину и что-то ей зашептал на ухо.
– Не стоило бы, но если ты настаиваешь, то да, это возможно, – ответила медик.
Начальник снова обернулся к парню:
– Я хотел бы попросить тебя рассказать всю историю перед моими подопечными. Выйти к ним, показать, что даже из лап Рябушева есть спасение. Ты – единственный, кому это удалось. Это поможет немного поднять боевой дух у народа. Я был до последнего уверен, что воякам до нас дела нет, но просчитался. Две недели назад я все-таки вычислил их шпиона, допросил с пристрастием и выяснил правду. Знать бы раньше… Но теперь поздно. Все в курсе, что готовится нападение, убежище существует в режиме чрезвычайного положения. Но очень хочется верить в лучшее. Ты поможешь мне немного подбодрить народ своим примером?
– Конечно же! – торопливо закивал Женя. – Конечно же. Но… От полковника нет спасения. Если он прорвется, это конец.
Алексей поднялся, заходил из угла в угол.
– У нас нет выхода, товарищ. Бежать нам некуда, ближайшие станции метро на Калужско-Рижской линии нежилые, а в Мытищах остались только мы и военные. Куда-то дальше? Зимой, по поверхности? Не выйдет. Знать бы раньше, можно было бы попробовать, но теперь до весны мы здесь заперты. Наши разведчики связывались с метро, ближайшая к нам Комсомольская занята коммунистами, воинствующей фракцией с жестким тоталитарным режимом, нам там места нет. Щелковская и часть синей линии до Измайловской и так перенаселена до предела. До Алтуфьево нам не добраться, очень нехорошие слухи ходят о пути туда. Бежать в неизвестность, в сторону области? Лучше уж сразу взять автомат и перестрелять всех женщин и детей. Я долго думал об этом. Но ситуация совершенно безвыходная. Поэтому мы возьмем автоматы и будем стоять насмерть, пока все не погибнем, или пока Рябушев не пойдет на переговоры. А там – время покажет. В конце концов, скоро праздник, я надеюсь, хотя бы его нам удастся пережить.
– Какой праздник? – удивленно спросил парень.
– Новый год, конечно же! – недоуменно ответил Немец. – Вы разве никогда не отмечали Новый год?
– У нас было не принято.
– Тогда тебе непременно надо это увидеть! Мы девятнадцать лет в ночь с тридцать первого на первое устраиваем торжество. Ребята притащили с поверхности огромный ящик елочных игрушек и искусственную елку, ее наряжают в общем зале. Знаешь, до Катастрофы я и сам к этому празднику был равнодушен, это жена суетилась – подарки, украшения… А теперь и я проникся, когда больше ничего не осталось. Такая вот грустная память, – горько улыбнулся Алексей.
В дверь постучали. Катерина выглянула в коридор и вернулась.
– Тебя вызывают, – сказала она с каким-то бледным и напряженным лицом. – К воротам.
– Ох, мать моя женщина, – недовольно проговорил начальник. – Ну, бывай, товарищ, поправляйся, еще зайду. Бона менте!
«Свой! Мытищинец. Бона менте. С добрыми намерениями. Боже, пожалуйста, сделай так, чтобы полковник не смог сюда добраться! Пусть эти люди будут счастливы!» – подумал Женя, с искренней верой и надеждой прося высшие силы о помощи. Но в душе росла тревога.
Вайс исчез за дверью, медик присела на стул возле кровати и улыбнулась.
– Ну, чего затрясся опять? Не бойся, тебя полковнику не отдадим. Если бы вояки прорвались, был бы сигнал тревоги, у нас это уже до автоматизма отработано, ночью разбуди – каждый на своем месте окажется. А пока что просто послушать, звуки становятся все ближе. Будем надеяться, ворота выдержат, – спокойно произнесла она. От озабоченности на ее лице не осталось и следа, эта мягкая и слабая с виду женщина великолепно владела собой.
– Тетя Катя… – парень обратился к ней совсем по-детски, но почему-то он никак не мог заставить себя называть ласковую и нежную Катерину Николаевну по имени-отчеству. Врач засмеялась и кивнула. – Скажите правду, мне сколько жить осталось?
– Ну, будешь за здоровьем следить – еще лет пятьдесят точно.
– Вы меня обманываете. Доктор Менгеле говорил, что… слово страшное… от болевого шока умереть, в общем.
Катя нахмурилась.
– Слушай ты больше этого шарлатана! Виделись мы пару раз, это ж надо так обращаться с людьми, будто все перед ним падать ниц должны. Эксперименты эти, тьфу, фашист! – негодовала она.
– Но вы сами сказали – гепатит, с печенью что-то. Он уверял, что я не жилец, что мне пару часов жить осталось. Я сюда еле дополз, от боли в глазах темнело. Я хочу знать правду.
Врач устало вздохнула, сжала его холодную ладонь в своих, теплых.
– Я была уверена, что ты не доживешь до рассвета, – наконец, призналась она. – И никто не знал, придешь ты в чувство или нет. Но оказать помощь мы были обязаны. Ты очнулся, это уже положительная динамика. Операция прошла более-менее успешно, насколько это вообще было возможно. Сейчас я ввожу тебе обезболивающие, пока тройную дозу, чтобы ты не падал в обморок от шока. Но потом придется немного помучиться. И ты мне сейчас пообещаешь, что будешь терпеть и карабкаться изо всех сил, ладно? И да, будет очень неприятно, я тебя предупреждаю сразу и честно, чтобы ты не пугался. Я буду рядом. Вместе мы обязательно справимся. Доктор Менгеле, редкостная сволочь, сознательно тебя отравил, он не мог не знать о том, какой эффект производит его препарат, но решил проверить окончательно на тебе. Мы же не хотим, чтобы он оказался прав, верно? Поэтому будем бороться. Ты обещаешь мне?
– Обещаю, тетя Катя, – серьезно кивнул юноша. Но вдруг погрустнел: – Все-таки, наверное, я бесполезный человек. И приношу одни неприятности. Если полковник узнает, что вы меня лечите, он будет в ярости и сделает с вами что-то ужасное. Я не хочу этого.
Катерина плеснула себе в кружку отвара из чайника, устроилась на стуле и внимательно посмотрела на него.
– Ты думаешь, если бы тебя тут не было, Рябушев помиловал бы старшего медика? Едва ли. Не смей себя винить. Полковник начал творить зверские вещи задолго до того, как ты вообще узнал, что происходит в их бункере.
– Я никчемный человек. И трус. Отец сказал бы, что вырастил тряпку. А мне страшно, и ничего с этим сделать не получается.
– Ты не трус, Женя, – мягко сказала женщина. – Ты бежал сюда, надеясь предупредить всех нас. Противостоял полковнику. Не испугался увести в неизвестность людей. Слабые, безвольные люди складывают лапки и плывут по течению.
– Но я не смог никому помочь! И спасал себя, в основном, – печально заметил Женя.
– Для этого тоже надо иметь немалое мужество. Ты никогда не поступал против своей совести, а в наше непростое время это уже подвиг, – улыбнулась Катя, поправляя ему одеяло.
– У вас есть бумага и карандаш? – вдруг спросил парень.
Женщина достала из стола несколько листов и протянула Жене. Тот присел на кровати и принялся за рисунок, неловко сжимая карандаш в перебинтованных пальцах. Врач молча читала книгу, не мешая ему. Наконец юноша закончил и протянул ей два листа.
На первом он талантливо изобразил ее саму, в белом халате и с кружкой чая в руках. С другого, как живая, смотрела Алексеева.
– У тебя талант. Женщина особенно хороша, кажется, она сейчас шагнет с листа, – похвалила его Катерина.
– Марина… Она мне очень дорога. Почему? Не могу объяснить. Я боюсь, что с ней что-то случится. Но она обещала мне встретиться в этом мире или в другом, – с грустью сказал Женя.
– Она намного старше тебя, предположу, что ты компенсируешь нехватку материнской заботы. Если я верно помню, супруга Егора Михайловича скончалась уже лет десять назад.
– Верно. Мама умерла, когда мне было шесть. Двенадцать лет прошло. Нет, Марина на нее не похожа. Но когда-то она сказала, что готова умереть за меня. И потом снова предала. Я никак не могу понять, на чьей же она стороне.
– Мир не черно-белый, он цветной и многогранный. Она может служить полковнику и быть искренне привязана к тебе. Порой долг берет верх над чувствами, но судя по твоим рассказам, Алексеева была честна, когда говорила, что хочет всеми силами тебя защитить. Она пыталась, но не сумела. Не держи на нее зла. Вообще, не нужно копить в памяти обиды. Прощать – великое умение.
На стене коротко звякнул телефон, Катерина поднялась и взяла трубку.
– Ясно, сделаю, – ответила она и обернулась к Жене. – Как у тебя настроение? Готов произнести пламенную речь, пока обезболивающие действуют? Я против этой затеи, ты на ногах не устоишь, но Алексей настаивает.
– Тетя Катя, я готов, правда, мне куда лучше! – горячо заверил ее парень, приподнимаясь на локтях.
Женщина с жалостью взглянула на него, но промолчала. Юноша попытался сесть, но не сумел.
– А вот самому вставать не разрешаю! – прикрикнула врач, выкатывая из-за ширмы инвалидную коляску. – Давай-ка мы с тобой оденемся и немного покатаемся, лады? Штаны не обещаю, да и куда их тебе, на все твои синяки да повязки, а вот халат выдам.
Она продолжала говорить, укутывая своего пациента, с внезапной силой приподняла его, пересадила в кресло на колесиках и укрыла пледом.
– Ну, вперед, к новым подвигам! – весело бросила женщина, выкатывая парня из кабинета.
– Может, я все-таки сам? – робко спросил Женя, стыдясь своей немощи.
– Ты ж не успокоишься, верно? – поинтересовалась Катя, останавливаясь перед ним. – Ну, тогда смелее, сделаешь пару шагов, там решим.
Парень собрался с силами и попытался встать, но колени задрожали, и на него навалилась такая слабость, что он пошатнулся и рухнул вперед. Медик заботливо подхватила его, не давая упасть, и помогла сесть обратно.
– Я понял, – устало кивнул юноша. Это бесполезное действие отняло у него все силы, даже говорить стало тяжело.
– Как почувствуешь себя хуже, сразу скажи, и без геройства, – попросила Катерина и покатила его по коридору.
Женя с любопытством разглядывал убежище. Казалось, бункеры конструкторского бюро и теплоцентрали строили по единому образцу. Те же бесконечные коридоры с дверями жилых комнат, оканчивающиеся лестницами, ведущими наверх и вниз. На душе потеплело от ощущения чего-то родного и знакомого.
– Выше у нас генераторная, оружейная, дезактивация, тут медпункт и спальни, на третьем этаже общий зал, четвертый технический. Нам в свое время повезло, в наследство от ТЭЦ досталась огромная цистерна с мазутом на поверхности. Умельцы протянули под землю трубы, теперь, если что и рванет, то нас не зацепит, а вот топлива запас такой, что еще надолго хватит, – поддержала разговор Катя, отвлекая пациента от мрачных мыслей.
После бункера военных здесь все казалось по-домашнему уютным и радостным. Здесь доверяли друг другу. Никакого конвоя у дверей, за простыми деревянными створками слышатся голоса и смех.
– А если что-то случится? Диверсия или пожар? У вас нет дежурных…
– Есть телефонная связь. Предательство у нас невозможно, в убежище царит справедливость и спокойствие. Да и сейчас все наше внимание направлено на военных.
– Тетя Катя, попросите Алексея выставить часовых у внешней двери. Он вас послушается. От полковника можно ожидать чего угодно, – тревожно произнес парень.
– Думаешь, нападут с двух сторон? – как-то слишком спокойно и по-простому спросила медик.
– Не исключено.
– Я скажу ему. Перестань себя накручивать, никто не знает, как оно сложится. Живи настоящим, успокойся и позволь другим подумать за тебя. Тебе это сейчас нужно, – мягко сказала Катя.
Впереди показалась лестница. Катерина постучалась в крайнюю комнату, оттуда выглянул молодой человек.
– Ребятки, помогите-ка мне нашего гостя вниз спустить, и сами давайте с нами, – улыбнулась женщина.
– Сделаем, Катерина Николаевна! – отозвался парень.
Он легко поднял почти невесомого Женю на руки, а его товарищ, вышедший вслед за ним, спустил коляску.
– Это ты от полковника сбежал? – поинтересовался он. Получил утвердительный кивок и протянул с восхищением: – Молоток. Уважаю!
Евгений вдруг повеселел. Искренняя радость, настоящие эмоции, без лжи и фальши. Жить настоящим. Ему подумалось, что если бы Марина оказалась здесь, то все могло бы сложиться иначе…
На третьем этаже было людно и шумно. Алексей приветственно помахал рукой с деревянной трибуны у стены, поднял мегафон и призвал собравшихся к тишине.
– Дорогие друзья! Все мы знаем, что полковник готовит план захвата нашего убежища. Нам нелегко в эти дни, но сдаваться не следует. Грядут большие перемены, но каждый из нас должен помнить о том, что надежда есть всегда. Мы положим все силы, чтобы не допустить падения нашего дома. Я хочу представить вам Евгения Коровина, человека, который доказал, что нет ничего невозможного! Полковник Рябушев приговорил его к смертной казни. Его приспешник Доктор Менгеле ввел несчастному яд, который медленно убивал его. Женю выбросили на поверхность умирать, но он, зная, что военные готовят диверсию, собрал всю свою волю и добрался до нас, чтобы предупредить. Он пережил страшные вещи, видел страдания друзей и близких, был предан и замучен нелюдями! Но он не сдался, до конца верил в спасение. Так и мы будем верить! Евгений выжил и будет жить, служа нам всем примером!
Пламенная речь начальника гулко разносилась под сводами зала, жители внимательно слушали, проникаясь торжественностью момента.
Женя оглядывался вокруг. Мужчины, женщины, дети. Все – чистые, опрятные, со спокойными и добрыми лицами. В глазах нет напряженного ожидания худшего, как на нижних этажах бункера военных, нет и самодовольно-кичливого выражения превосходства, как у свободных людей Рябушева. Они все – настоящие. И все верят в лучшее.
Стены зала – спокойного голубого цвета, в углу целый стенд с детскими рисунками. В противоположном конце на небольшом постаменте стоит наряженная елка. Столы покрыты простыми клеенками, полы вычищены до блеска. От всего этого уюта у юноши защемило сердце.
«Они не могут погибнуть. Не могут. Этого не случится. Они не станут жертвами экспериментов Доктора Менгеле! Не будут рабами полковника! Никогда! Пожалуйста, все высшие силы, какие только есть, защитите их!»
– Женя, тебе слово, – улыбнулся Алексей, отрывая парня от тяжелых мыслей.
– Я недавно попал сюда, но понял, что вы все для меня – друзья! И я надеюсь и верю, что все будет хорошо. Военные – страшная сила, и весь их бункер больше напоминает ад. Но мы непременно выживем и справимся. Бона менте!
– Бона менте! – прогремел хор голосов. – Ура Евгению! Рябушев, руки прочь от нашего дома!
– Видишь, мы все верим в чудо, – сказал начальник, но его голос прозвучал тоскливо.
– Вы не верите. И я не верю, – горько вздохнул Женя. – Но всегда остается надежда. И мы будем надеяться.
Алексей поджал губы, в его глазах промелькнула смертельная усталость.
– Ты теперь для них – символ. Если сюда просочится страх, мы дружно сойдем с ума от своей беспомощности, и тогда Рябушеву останется только передушить всех нас, как лисице в курятнике. Ну же, выше нос, не смей унывать. Мы пока еще живы, а значит, не все потеряно.
– Порой жизнь бывает хуже смерти, – печально ответил юноша, и у него перед глазами встали измученные лица заключенных полковника. Однако парень пересилил себя и с трудом улыбнулся.
– Я знаю. Но моя жизнь оборвется раньше, чем вояки прорвутся сюда и начнут творить свои черные дела. Пока я жив, им не пройти, – сурово ответил Вайс, давая понять, что этот разговор окончен.

* * *

Марина стояла у стены бывшей казармы, погруженная в мрачные мысли. Внутри было пусто, ни чувств, ни эмоций. Слезы кончились, и не осталось ничего.
Она не нашла тела Жени на поверхности. Снег замел все следы, чистое белое покрывало. Надежды не было. Женщина была уверена, что ее несчастный мальчик уже мертв.
«Зачем я здесь? Почему еще живу? Долг? Едва ли. Чему верить, кому молиться? Не знаю. Я запуталась, запуталась, потерянная, брошенная всеми маленькая девочка. Кто я такая? Не знаю. Почему служу полковнику? Не знаю. Существование по инерции, без всякого смысла. Это расплата. Пусть будет так. Ненавижу. Всех ненавижу, весь этот мир. Я не верю в людей. Лучшие погибли, остались те, кто выгрыз себе кусок хорошей жизни предательствами и жестокостью. Я переступила через себя. Пути назад нет, можно только пулю в лоб. Даже боли нет. И плакать не получается. Почему так? Не знаю. Ничего не знаю. Никого не могу защитить. Никому не в силах помочь. Меня больше нет».
Алексеева выдохнула и пошла по темному коридору к клетке, где были заперты подопытные Доктора Менгеле. В глубине души она знала, что увидит там. Но не хотела этого видеть.
Прошло двое суток с момента, когда заключенные остались одни. Те, кому оставили одежду, могли спасти жизнь своим товарищам. Но они не пожелали этого сделать.
Сквозь решетку на Марину затравленно смотрели двое. Остальные были мертвы. Все вещи умерших выжившие надели на себя и забились в разные углы, не пытаясь согреть друг друга, полные взаимного недоверия и ненависти.
– Почему? – тихо спросила женщина, не в силах смотреть на белые от холода трупы. – Вы могли спастись все. Почему вы не помогли товарищам?
Заключенные молчали, глядя исподлобья, совсем по-звериному.
– Почему?! – крикнула Алексеева, не в силах справиться с собой. – Вы же люди! Хомо сапиенс! Мы должны помогать друг другу, а вместо этого готовы перегрызть глотки! Все мы – монстры, и все сдохнем от собственной злобы!
Марина выхватила из кобуры пистолет.
– Не надо! – один из пленников попытался отползти, спрятаться за телами умерших сокамерников.
Раздались два выстрела. Теплая кровь задымилась на холоде. Женщина отвернулась и пошла прочь.
«Ты уже много лет палач. А палачам даже в средние века руки не подавали. И тебе никто не подаст, ты заслужила это. Расплачивайся, кайся! Тебе не смыть своих грехов!»
– Эксперимент провалился. Все образцы мертвы, – доложила Алексеева Доктору Менгеле, спустившись в бункер.
– Часовые слышали выстрелы, – подозрительно сощурился ученый.
– Добила выжившего, он уже не жилец, – спокойно сказала женщина.
– Я не давал тебе приказа.
– А я не давала вам разрешения вводить ваш транквилизатор моему пленнику, – она смотрела мужчине в глаза, не отводя взгляда.
– Да как ты смеешь! – взвился Геннадий. Казалось, он был готов броситься на нее с кулаками.
– Что вы мне сделаете? – насмешливо поинтересовалась Марина. – Прикажете убить, отправите на нижний ярус? Уязвим только тот, кто боится. Мне все равно.
Доктор Менгеле повернулся на каблуках и приказал часовому:
– Рябушева позови!
Спустя несколько минут явился и полковник. Гена, брызжа слюной, кричал о неповиновении и наказании, но Андрей Сергеевич был спокоен.
– Ну что? Зачем пристрелила образцы? – наконец спросил он, когда ученый успокоился.
– Потому что они были нежизнеспособны. Это – милосердие.
– Гене ты сказала другое. Это месть за твоего мальчишку?
– Пусть так. И что теперь? Расстреляете меня?
– Сдай-ка пушку, – беззлобно потребовал Рябушев.
Алексеева спокойно протянула ему пистолет.
– Боитесь, что я окончательно свихнусь и убью вас? Зря. Если я захочу вас убить, вас ничего не спасет. Бросите в карцер? Пожалуйста. Мне уже все равно.
Рябушев пристально посмотрел на нее, усмехнулся и вернул ей оружие.
– Не сомневаюсь в твоей лояльности, – бросил он. – Забавно, но ты убиваешь только тех, кого тебе жалко.
– Оказываю последнюю милость. А вас мне не жалко, можете не бояться, – презрительно бросила женщина и пошла прочь.
На нижнем этаже бункера было очень шумно и людно. Работы по расчистке туннеля были почти закончены, свободное население убежища занималось очисткой механизмов гермозатвора, но пока без особых успехов. За двадцать лет петли и приводы проржавели и не работали.
Марина торопливо шла через зал, стараясь не смотреть по сторонам. Ей наперерез бросился Олег Семенович. За полторы недели, проведенные у военных, он осунулся и казался совершенно несчастным.
– Андрей обещал моих людей на третий этаж, а сам сюда, так же нельзя! – залепетал он, пытаясь схватить женщину за рукав.
Она брезгливо отстранилась.
– И чего же вы от меня хотите? – нервно спросила Алексеева.
– Вы же можете с ним поговорить! Попросите Андрея, он обещал, мои люди мучаются здесь! – умолял толстяк. У него прыгали губы, трясся похожий на желе подбородок.
– А раньше ты чем думал? – раздраженно зашипела Марина. – Когда своих же людей Рябушеву отдавал в рабство? Продался, старая жаба, а теперь опомнился? Понял, что натворил?
– Но я же… Он обещал помощь… У меня не было выбора… – бессвязно оправдывался Рыбаков.
– Ты – дрянь, просто дрянь. Они все тебе верили, надеялись на тебя. Ты не их спасаешь, а свою шкуру. Знаешь, что скоро окажешься вместе с ними. Ты мне противен. Размазня!
– Пожалуйста, скажите ему, попросите, Андрей обещал, он обещал! – с мольбой воскликнул Олег. – Заложники были гарантией того, что со всеми остальными будут обращаться хорошо! Я хотел отделаться малыми жертвами, но меня обманули!
Женщине вдруг стало невыносимо противно. Это все оправдания, жалкие попытки успокоить свою совесть. Мужчине не хватало смелости признаться самому себе, что он совершил отчаянную подлость и прогадал, и Алексеева не испытывала к нему ничего, кроме отвращения.
– Уйди с дороги! – рявкнула Марина, отталкивая его протянутые руки. У нее внутри кипела ненависть, выжигая остатки чувств.
Она бросилась прочь. Силами заключенных удалось восстановить длинный, почти трехкилометровый туннель. Он казался бесконечным – серые своды, укрепленные деревянными распорками, под ногами хрустит бетонная крошка. По нему медленно катили последние, наполовину нагруженные тачки бледные и изможденные пленники. Через каждые два метра светила тусклая лампочка, разгоняя темноту. А эта черная труба все не кончалась. Наконец впереди послышались голоса, перед глазами выросла стальная стена гермоворот.
Здесь женщину встретил дежурный, отдал честь и доложил:
– Механизмы не работают. Придется взрывать. Просим пять дней на подготовку. В ночь с тридцать первого на первое можем начинать штурм.
Солдаты уже закладывали по периметру тротиловые шашки, соединяли их детонирующим шнуром. Вокруг слышались разговоры и даже смех, свободные жители из военных искренне верили в благую цель полковника и ждали начала атаки. Марина устало оглянулась вокруг. Захватчики, враги. Каждое их действие – это шаг в пропасть.
– Доложите Рябушеву. Продолжайте работы.
Алексеева отвернулась. Она уже приняла свое решение и где-то в глубине души приговорила этих людей.

* * *

В медпункте остро пахло лекарствами и хлоркой, но к этому привычному запаху неуловимо примешивался дух болезни. Немец поморщился и вдруг подумал, что смерть приходила и стояла в изголовье кровати, оставив после себя едва заметный флер.
– Ну, как ты? Катя сказала, тебе совсем плохо было? – сочувственно спросил Алексей, присаживаясь на стул у постели Жени. – Хотел пригласить тебя на праздник. Сегодня Новый год. Все ждут, на третьем этаже накрыли столы.
Юноша справился с тошнотой и заставил себя открыть глаза. Ему было совсем худо.
– Я пас, извините. Мне нехорошо.
– Да вижу, совсем зеленый весь. Я попрошу ребят тебя не тревожить.
Последние несколько дней в кабинет врача было настоящее паломничество. Почти каждый житель убежища хотел лично познакомиться с беглецом и выразить свое расположение. А Жене с каждым днем становилось все хуже. Боль то накатывала волной, то отступала, оставляя усталость. Не было сил даже поднять голову от подушки. На сгибах локтей уже не было живого места от капельниц и уколов. Все свои страдания парень переносил в сознании. Порой ему удавалось забыться коротким тревожным сном, и тогда Катерина запирала дверь на ключ, не пуская посетителей. Парня мучили кошмары. Он просыпался с криком, бледный, взмокший, и долго пытался понять, где он находится и что происходит. Визиты обитателей теплоцентрали стали для него настоящим спасением. В разговорах он отвлекался от мучений искалеченного тела, а душевная теплота на некоторое время избавляла от кошмаров. Говорить было тяжело, молчать – еще хуже. По крайней мере, в компании друзей исчезал страх, ставший для беглеца постоянным спутником на много недель.
– Не надо, пусть приходят, мне приятно, – слабо улыбнулся юноша. – Что слышно со стороны вояк?
– Да черт их знает, затихли, гады. Прослушка работает, если что-то случится, будет сигнал. Не к добру они там затаились, – Вайс поежился, отгоняя нехорошие мысли.
– Передайте всем мои поздравления с Новым годом, – перевел тяжелую для обоих тему парень.
– Непременно. Жаль, что ты не сможешь присутствовать. Время без пяти десять, скоро надо будет идти. Катя сказала, что с тобой останется.
– Не надо, я спать буду, пусть идет на праздник, – вяло отмахнулся Женя. Где-то в глубине души ему очень хотелось, чтобы врач осталась с ним.
– Держись, дружище. Скоро будешь как новенький, – ободрил его Немец.
Женя не успел ответить. Снизу донесся гудок сирены, громкий и жуткий, предвещавший беду. Вайс вскочил, выругался сквозь зубы и вылетел из кабинета.
Алексей бегом спустился на нижний этаж. Мужчины с автоматами строились рядами за баррикадами из мешков и досок, женщины – дежурные по плантации торопливо поднимались наверх. Никакой паники, четкие, слаженные действия, отработанные за минувшие три недели несколько раз.
– Что там? – начальник принял у дежурного автомат и тревожно взглянул на гермоворота.
– Оттуда был сигнал готовности. Ждем.
– Попали. Неужели будут взрывать? Ребята, беруши готовь! Шпиона сюда!
Алексей торопливо шагал вдоль укреплений, раздавал последние указания. А в воздухе почти физически ощущалось напряжение и предчувствие кошмара.
Двое вооруженных мужчин вывели в зал пленника. Он был избит до неузнаваемости, сломанная рука безжизненно болталась на перевязи. Его подвели к веревке, свисавшей с потолка, поставили на стул и надели на шею петлю. Разведчик полковника даже не сопротивлялся, замученный и безразличный. Когда того требовал долг, Вайс умел быть жестоким. Его методы зачастую оказывались такими же садистскими, как у самого Рябушева. Только вот… пытки пленного были для начальника ТЭЦ скорее исключением из правил.
– За шпионаж и доносительство трибунал бункера Теплоцентраль приговаривает тебя к смертной казни через повешенье. Давай, ребят!
Шпиону не дали даже последнего слова, один из мужчин выбил стул у него из-под ног. Осужденный несколько раз конвульсивно дернулся в петле и остался висеть. Алексей недобро взглянул на него и отвернулся.
– Ну, вот и обезврежен агент Рябушева. Много информации слил. Вот такой вот подарочек полковнику на Новый год. Сволочь, время какое выбрал, а? Знал же, гад, что мы в этот день празднуем, решил еще больнее ударить. Посмотрим, кто кого.
Защитники убежища заняли боевую позицию, и теплоцентраль замерла в ожидании худшего. Было тихо, слышалось только напряженное дыхание. Взгляды были устремлены на тяжелые створки гермоворот.
Взрыв прогремел оглушительно громко. Взметнулось пламя, раскаленный воздух пронесся ударной волной, сметая все на своем пути. Казалось, все убежище вздрогнуло, с потолка посыпалась бетонная крошка. Огромный, казавшийся нерушимым, гермозатвор еще несколько секунд постоял, будто задумавшись, и рухнул вперед с адским грохотом. Многие не удержались на ногах и упали на пол. Некоторые так и не сумели подняться, контуженные, оглушенные, потерявшие ориентацию в пространстве.
Сквозь столбы пыли в лицо защитникам ударили мощные прожектора, и в их свете вперед двинулись черные силуэты.
– Огонь! – крикнул Алексей, передергивая затвор автомата. Начальнику чудом удалось удержаться на ногах и остаться в сознании. – Огонь!
Но выстрелы не прозвучали. Ребята в панике смотрели на безоружных, пошатывающихся людей в серой форме с номерами на груди, и узнавали.
– Это же наши! Смотрите, Саня, это Саня! – раздались выкрики.
Военные гнали на баррикады заключенных, бывших жителей теплоцентрали.
– Огонь! – надрывался Вайс.
Он видел то же, что и все. Это их друзья. Те, кто столько лет жили с ними бок о бок, а потом считались пропавшими без вести. Впереди шел Сашка, мужчина заметил на его руке знакомую татуировку. Раньше его друг всегда касался изображения в трудные мгновения, но сейчас он этого не сделал. Он не мог не бояться, шагая вперед под пулями. Но этот пустой взгляд, лицо, не выражающее ничего… Нет, это уже был не человек. «Мать моя женщина, что же вояки сделали с тобой, дружище?! Это не ты, только пустая оболочка. Прости меня, друг!» – горько подумал Алексей, прицеливаясь. Выдохнул. На смену боли и тоске вдруг пришла ярость.
– Рябушев, сволочь, ты за это ответишь! – выкрикнул Немец. – Огонь!
Раздалась автоматная очередь, и его друг упал, истекая кровью. Послышались выстрелы, жалкие, одинокие. Защитники не смогли стрелять в своих товарищей. Смотрели в ужасе, позабыв все наставления и инструкции, и будто не слышали приказов.
Сзади, из-за спин заключенных, показались лучшие бойцы бункера военных. Пулеметным огнем они загнали жителей теплоцентрали за баррикады и медленно брали их в кольцо.
– Там наши женщины, дети! Стреляйте же, мать вашу! – кричал Алексей, на мгновение показываясь из укрытия. Он мазнул очередью по нападавшим, но промахнулся, не задел никого. Над головой свистнул смертоносный свинец, заставляя его сесть обратно.
Ребята будто оцепенели. Такого никто не ожидал. Расстреливать своих же было выше их сил. Каждая секунда тянулась медленно, но все же бесконечно быстро. Черные фигуры нападавших неумолимо приближались, скрываясь за спинами пленников, как за живым щитом. Десять шагов. Пять. Кольцо сомкнулось.
– Оружие на землю! – гаркнул командир отряда. – Вы окружены.
Алексей опомнился и поспешно выстрелил. Один из солдат упал. А за ним упал и начальник теплоцентрали, вскрикнул и забился на земле, сжимая простреленную ногу.
Защитники медленно поднимали руки, сдаваясь на милость победителям. Бункер был взят штурмом в течение жалких десяти минут. Командир был тяжело ранен, бойцы бросали автоматы. Это означало полную и безоговорочную капитуляцию.
Полковник Рябушев в своем идеально чистом кителе осторожно пробирался через завалы, за ним верной собакой следовала Марина.
– Конец игре. Ваше убежище захвачено, – Андрей Сергеевич сверху вниз смотрел на поверженного врага.
Вайс плюнул ему под ноги и выругался.
– Чтоб тебе сдохнуть, тварь, – процедил он.
– Разве так сдаются и просят пощады? – насмешливо поднял брови мужчина.
Немец снова выругался, морщась от боли.
– Этого в камеру. Мы еще побеседуем.
– На шпиона своего посмотри, – с трудом выговорил Алексей, кивая в сторону повешенного.
Сквозь пыль и белый свет прожекторов покачивающийся на веревке силуэт казался кадром из фильма ужасов.
– Я догадывался, что мой агент обезврежен. Признаю, ты оказался умнее, чем Коровин, и принципиальнее, чем Рыбаков. Похвально. Впрочем, ты проиграл, Немец. Уведите его, – бесстрастно сказал Рябушев, казалось, нисколько не удивленный происходящим.

* * *

Спустя пару минут после того, как зазвучала сирена тревоги, в кабинет вбежала растрепанная, встревоженная Катерина.
– Началось. Не бойся. Все будет хорошо, – она заставила себя улыбнуться, глядя на перекошенное от страха лицо Жени.
Женщина подскочила к шкафу, непривычно суетливая, достала оттуда комплект одежды.
– Давай-ка. На случай всяких непредвиденных обстоятельств, – медик помогла юноше приподняться, надела на него рубашку и брюки.
Вдруг стены убежища содрогнулись, Катерина не удержалась на ногах и упала на колени, но тотчас вскочила. Юноша вцепился в край кровати побелевшими пальцами. Его затрясло от ужаса, в глазах была паника.
– Ну, вот и все. Взорвали наши ворота. Остается теперь надеяться на Алексея с ребятами, – голос женщины прозвучал безнадежно. Казалось, она перестала верить в чудесное спасение.
Катя подбежала к двери и закрыла замок. Деловитая, с поразительным самообладанием. Ее выдавали только дрожащие руки и нервные движения.
– Сможешь встать? Давай, – она подхватила Женю за плечи и помогла подняться с кровати. – Сюда, в шкаф. Если прорвутся, тебя они не найдут, я попробую их отвлечь.
– Тетя Катя, как же вы? – жалобно спросил парень. У него не было сил даже на то, чтобы удержаться на ногах, о сопротивлении не могло быть и речи.
– Даст бог, пронесет. А тебя я полковнику не отдам, пока сама жива. Бона менте…
Врач помогла юноше сесть и захлопнула дверцу шкафа.
– Веди себя тихо, – попросила Катерина, устраиваясь за столом. Она надела очки и углубилась в чтение. Медик казалась образцом спокойствия. Какая же в ней была внутренняя сила, чудесным образом сочетавшаяся с небывалой внешней мягкостью и добротой.
Женя закусил губу, чтобы не застонать. У него в глазах снова все темнело и плыло, под повязкой знакомо разгорался огонь.
«Только бы они не прорвались. Только бы не прорвались. Нет. Пожалуйста, пусть полковник уйдет, пусть не найдет нас…» – мысленно молился беглец, едва не теряя рассудок от ужаса. Если Рябушев снова доберется до него, это конец.
Потянулись томительные минуты ожидания. Юноша покачивался на волнах боли и слушал часто колотящееся сердце.
В коридоре послышались крики, мольбы о помощи. Завизжала женщина. Визг оборвался, загрохотали тяжелые шаги.
Хлипкая деревянная дверь медпункта содрогнулась от удара. Замок не выдержал, старые петли всхлипнули, и створка распахнулась. Сквозь щель в шкафу парень видел, как в кабинет вошли два солдата полковника. Женя вжался в стенку и старался не дышать.
Катерина невозмутимо приподняла очки.
– Что-то ищете, молодые люди? – спокойно поинтересовалась она.
– Ну ты, поговори мне еще! – рявкнул один из них, направляя автомат на женщину. – На выход! Миха, обыщи тут все.
Медик хладнокровно поднялась из-за стола, закрыла книгу и встала посередине комнаты, взглянула с холодным достоинством, как истинная хозяйка, на незваных гостей.
– Здесь ценные медикаменты, вы не посмеете громить мой кабинет, – со скрытой угрозой в голосе произнесла она.
– Заткнись, – прикрикнул военный. Он без замаха ударил врача по лицу и за руку поволок из кабинета.
Второй солдат открывал шкафы один за другим, перевернул легкую ширму, стол, на пол посыпались и разбились склянки.
Женя зажал рот руками и неслышно всхлипывал. «Уходите, пожалуйста, уходите!» – умолял он, чувствуя, как внутри ворочается раскаленная спица. Ему казалось, еще мгновение, и он сойдет с ума от этого безнадежного ожидания. Тяжелые шаги слышались все ближе.
– Молодой человек, вы лично должны проводить меня к вашему командованию, я старший медик и буду иметь серьезный разговор с товарищем Рябушевым! – окликнула его Катя, тщетно пытаясь вырваться. Она проявляла поразительное самообладание, не кричала, говорила спокойно и ровно.
– А ну заткнись, – зарычал ее конвоир и снова залепил ей звонкую пощечину. Голова врача мотнулась в сторону, и сразу стало видно, что внутренний ее стальной стержень заключен в слабое женское тело.
Второй военный распахнул дверцы шкафа.
– Ну-ка, что это у нас тут? – протянул он, за шиворот выволакивая скулящего от боли юношу.
Катерина изо всех сил оттолкнула солдата, от неожиданности тот разжал руки. Медик бросилась к своему пациенту и закрыла его собой.
– Это мой больной. Я не позволю вам его трогать, – тихо, но очень жестко сказала она.
– Катя, не надо, – прошептал Женя, пытаясь подняться. Ему это удалось, он стоял, опираясь на стену, и пошатывался от слабости.
– Миха, давай их сюда, – опомнившийся вояка направил на пленников дуло автомата.
Женщина сделала шаг назад.
– Через мой труп.
– Кончай ее, – равнодушно отдал приказ солдат.
Миха схватил Катерину за волосы и дернул, врач упала, и тотчас же раздался выстрел. Женщина всхлипнула, жалко и обреченно. На белом халате расползалось алое пятно.
– Тетя Катя! – Женя застонал, упал на четвереньки и пополз, но его вновь подняли за воротник рубашки и выволокли из медпункта.
Парень задыхался от боли, его рвало кровью, но конвоиры не давали ему остановиться, тащили по коридору, пинками заставляли подняться на ноги, когда пленник падал.
Юноше казалось, он видит один и тот же кошмарный сон, и никак не может проснуться. Он – снова узник полковника. Снова больно и жутко, мелькают перед глазами стены и бетонный пол, расплывчато и туманно, его побоями заставляют встать.
В общий зал на третьем этаже согнали все оставшееся население убежища. Трибуну, с которой раньше говорил Алексей, теперь занял полковник. Накрытые столы казались горькой издевкой после всего, что произошло в последний час. А до Нового года оставалось сорок минут. Елку сбросили с постамента, любовно храненные двадцать лет игрушки разбились и сверкали разноцветными осколками в свете ртутных ламп. Женщины, заплаканные, молчаливые, стояли у стен, прижимая к себе всхлипывающих детей, тихонько уговаривали их потерпеть. Даже самые маленькие понимали, что случилась беда, и затихли в ожидании. Мужчин согнали в кучу, вокруг стояли часовые с автоматами, готовые стрелять в любой момент. И апофеозом безграничной жестокости, для всеобщего назидания, в центре зала лежало тело ребенка с аккуратной дырочкой от пули во лбу.
«Будь ты проклят, Рябушев! Будь ты проклят!» – в бессильной ярости думал Женя. Он видел страшную картину смутно, плохо соображая, что происходит, но одно понимал ясно: то, что сделал полковник, было вне категорий добра и зла. В душе зрела ненависть. Она отрезвляла, на мгновения вытесняла боль.
Солдаты подтащили его к трибуне. Юноша поднял голову и увидел ее…
На лице Марины на мгновение отразился суеверный ужас. Она взглянула на пленника широко раскрытыми глазами, и в них была буря чувств. Ей казалось, она увидела призрак, тень из преисподней.
– Этого не может быть… – потрясенно выговорила женщина, бледнея.
Андрей Сергеевич взглянул со своего импровизированного трона, на пару секунд потерял свою обычную невозмутимость, отшатнувшись, но быстро совладал с собой.
– Не верю глазам своим. Чудесное воскрешение из мертвых, надо думать? Ты третий раз остаешься в живых, хотя давно должен был умереть. Заговоренный ты, что ли? Я поражен, – спокойно сказал он, но голос мужчины предательски дрогнул.
– Будь проклят, – процедил Женя. Солдаты отпустили его, он не устоял на ногах и упал. Но, лежа на полу, поднял полный отчаянья и злости взгляд на своего мучителя и повторил: – Будь проклят!
– А дела твои совсем плохи, как я погляжу, – издевательски протянул полковник. – Еще раз отправить тебя на поверхность умирать, или все же пристрелить для надежности, а? Ты ж у нас почти великомученик, в огне не горишь, в воде не тонешь, и даже отрава Доктора Менгеле тебя не берет.
– Оставь его, – тихо сказала Марина, опускаясь на колени рядом с пленником. – Ты уже подписал ему смертный приговор, второму не бывать.
– Ну-ну, сейчас мы не будем с этим разбираться. В камеру его. А Немца приведите, нам нужно побеседовать.
Алексеева коснулась ладонью пылающего лба юноши. Его мучил страшный жар, несчастный едва сдерживался, чтобы не закричать в голос от боли. Он с мольбой взглянул на женщину, ища спасения. Марина ободряюще сжала его руку: «Я с тобой! Потерпи!»
– Нужен врач. Кто-нибудь, кроме Доктора Менгеле, может оказать ему помощь? В убежище есть врач? – вслух спросила она.
– Они убили ее… Катю… медика… – прошептал Женя, закрывая глаза.
– Ты мне нужна здесь, – окликнул женщину полковник. Она с ненавистью взглянула на него, но промолчала.
Часовые попытались поднять парня на ноги, но он не смог идти сам. Его уносили на руках, и Марина с тоской смотрела ему вслед. Принятое тогда, на поверхности, возле клетки с убившими друг друга образцами Геннадия решение крепло, женщина всем своим естеством желала казни мучителям.

* * *

Женю бросили в камеру, грубо, как тряпичную куклу, и он замер лицом вниз, даже не пытаясь пошевелиться. Тот же конвой выволок в коридор Алексея, его тоже пришлось тащить, пленник не мог наступить на простреленную ногу. Он стиснул зубы от боли, но не издал ни звука. Гордый, сильный. В сумасшедшем мире после Катастрофы такие долго не живут.
Бывшего начальника теплоцентрали привели в его же кабинет, где вольно расположился Рябушев. Полковник развалился в кресле, победитель и хозяин, и снисходительно взирал на побежденных.
Вайса приковали наручниками к стулу, мужчина вытянул раненую ногу, нервно поерзал на жестком сидении и уставился на Андрея. Ему было до слез обидно видеть, как в его комнате устраивается чужак.
Здесь все было подобрано до мелочей, насколько это было возможно. Простой стол, на нем – металлический стакан для канцелярских принадлежностей, несколько папок, недопитая чашка чая – мучительное напоминание, ее даже не успели убрать. Еще каких-то жалких полтора часа назад здесь все было иначе, все готовились к празднику, счастливые, живые. Но не сейчас. Сражение окончено, время сложить знамена. И от этой мысли становилось больно до крика. У стены – открытый сейф, с другой стороны – диван, покрытый пледом. На нем устроился Олег Семенович, как всегда несчастный и жалкий, в углу изваянием замерла Марина, неподвижная и мрачная.
Рябушев скрестил руки на груди, обвел глазами окружающих.
– Ну-с, все здесь. Итак, в Мытищах остался всего один бункер под моим командованием. Господа бывшие руководители в сборе. Жаль, Егор Коровин не дожил до этого знаменательного момента, скончался вчера, не приходя в сознание. Кстати, совсем забыл! С Новым годом, товарищи. Он начался с великого события, а значит, грядет новая эпоха для выживших. Алексей, позволь представить мою помощницу, Марину Александровну, она очень помогла мне во время экспериментов.
– Я в курсе, кто эта женщина. Евгений рассказал мне все, – сквозь зубы выговорил Немец.
– Забавно, вы с такой ненавистью смотрите на меня, неужели Женя относится ко мне так же? – поинтересовалась Алексеева, на пару мгновений возвращаясь к реальности.
– О предателях не отзываются иначе, – бросил пленник. Женщина сжала губы в укоризненную линию и отвернулась, было видно, что ее сильно задело сказанное.
– Ну что же, мнение о моей верной помощнице мы услышали. Кстати, зря ты так. Марина – не сволочь, она просто сняла с себя ответственность. Впрочем, все равно. Наверное, ты уже в курсе, что за эксперименты проходят у нас под руководством Геннадия, известного как Доктор Менгеле. Тебе стоит брать пример с Олега, он согласен на все мои условия, склоняет своих бывших подчиненных к сотрудничеству и не пытается мне препятствовать. Думаю, ты сильно облегчишь жизнь тем, кто много лет выполнял твои приказы, если мы станем одной командой, а не врагами, – усмехнулся полковник.
– Никогда. Рыбаков – безвольный слизень. Он с самого начала кланялся тебе в ноги, все двадцать лет. Отдал своих людей в заложники, в рабство, надеясь на твое благородство, но чем ты ему отплатил? После этого ты думаешь, что я добровольно выдам своих тебе на растерзание?! – со злостью воскликнул Вайс.
– Добровольно? – Рябушев насмешливо приподнял брови. – Твоей доброй волей тут уже никто не интересуется. Вопрос стоит так: либо ты сотрудничаешь со мной, либо умираешь.
– Можешь подписывать расстрельный приказ, – бесстрастно кивнул мужчина.
– О, наивно думать, что тебя ждет расстрел. Ваш с Алексеевой ненаглядный Женечка не рассказал вам, куда отправляются те, кто меня не слушается? Даже Марина поняла выгоду сотрудничества со мной. Тебе некуда бежать, здесь те, кто верил тебе двадцать лет. Неужели ты не хочешь облегчить их судьбу? – с фальшивой ухмылочкой спросил Рябушев.
Алексей устало повел плечами, избегая смотреть на полковника.
– Ты думаешь, я поведусь на твой блеф? Моих людей уже ничто не спасет. Мы проиграли. Но никто из моих ребят не сдастся на милость победителя после того, что мы видели. Ты брал в плен наших друзей, вероломно ловил их во время экспедиций, а потом замучил и пустил живым щитом под пули! – с болью выкрикнул он.
– Ты уверен, что никто не сдастся на милость победителя? – вкрадчиво спросил Андрей Сергеевич. – Запускайте.
Кабинет мигом заполнился народом. Жители теплоцентрали, мужчины, молодые парни, женщины и девушки. Они смотрели на своего бывшего начальника с жалостью, но тотчас отводили глаза, не в силах выдержать его полного отчаянья взгляда.
– Эти люди присягнули мне на верность. Сразу же, – отчеканил Рябушев.
Алексей на несколько мгновений забыл, как дышать. Он не хотел верить, но это было правдой. Слишком многие. Слишком.
– Это треть населения бункера. Те, кто не проявил лояльность сразу, могут не рассчитывать на привилегированное положение. Часть станет обслуживающим персоналом, часть отправится в лаборатории. Ну так что насчет сотрудничества? Я надеялся, что ты поступишь так же благоразумно, как твои подчиненные, – насмешливо заметил полковник.
– Никогда, – Вайс справился с шоком и снова казался спокойным. – Я видел, что ты сделал с бедным Женей. Я видел твоих заключенных, фактически рабов, которых ты держал, как скотину, устроил почти что концлагерь. Эти люди свой выбор сделали. И я их больше не знаю.
Ему хотелось кричать. «Разве не вы поддерживали Женю, не вы скандировали толпой – Рябушев, руки прочь от нашего дома? Не вы ли замирали в ужасе, когда такие же пленники шли на дула автоматов? Вы сдались, не попытавшись сражаться! Трусы! А может быть… каждый из вас куда разумнее меня…»
– Jedem das seine, – пожал плечами Рябушев, жестом приказывая сдавшимся выйти. – Впрочем, позволь занять твое внимание еще на несколько минут. Ты же всегда жил во имя великих целей, иного тебе не позволяли амбиции. Так вот, ради выживания всего человеческого рода мы пришли сюда.
– Ради выживания ты разрушил то, что создавалось годами! Ты держал людей в рабстве, мучил, убивал, издевался над ними, ставил опыты! – казалось, Алексей окончательно потерял самообладание.
– Не смей перебивать, – раздраженно бросил Андрей Сергеевич. – Так вот. Доктор Менгеле сумел воспроизвести и доработать уникальный препарат – пластохинон, эс-кей-кью. Думаю, ты уже в курсе, что это такое. Мы решили вводить его всем выжившим и самим себе ради того, чтобы через несколько лет свободно выйти на поверхность. Для этого мы собрали всех жителей Мытищ в одном месте. Два бункера, соединенные туннелем, позволят нам спокойно прожить эти годы, не боясь нехватки ресурсов. Мы построим новое общество, классовое, как это было в Индии, разделим всех людей на замкнутые касты, которые будут воспроизводить сами себя. Когда поверхность станет нашей, мы заново отстроим города, а те, кто первыми начал принимать пластохинон, станут величайшими правителями этого мира. Да что там, богами для тех, кому мы позволим присоединиться к нам. Самые верные и преданные получат все. Идеальная система подчинения поможет нам построить такое общество, которого еще не видела земля! Те, кто пойдут против нас, умрут, они отказываются от прогресса, и им не место в нашей обновленной вселенной!
Глаза полковника лихорадочно блестели, он искренне верил в то, что говорил.
– Ты – сумасшедший! Больной! – в ужасе прошептал Вайс, глядя в почти безумное лицо Рябушева.
– Нет, Немец. Сумасшедшие – те, кто отказывается вступить с нами на путь обновления. Это гениальное открытие, пластохинон замедляет старение, спасает от радиации, он способствует регенерации. Человек – по-прежнему царь природы, но только новый человек, а не тот, который зарылся под землю и возится там, сражаясь за остатки пищи и медикаментов. Вскоре мы выйдем к свету полноправными хозяевами поверхности! Марина – наш первый экспериментальный образец. Она не боится радиации, мы смогли сделать из нее супермутанта в человеческом облике. Скажи!
Алексеева зябко поежилась, сложила руки на груди.
– Это факт. Доктору Менгеле удалось запустить реверсную мутацию, и я снова стою перед вами в полном рассудке, – бесцветным голосом сказала она, погруженная в свои мысли. Ей порой казалось, лучше бы разум к ней не возвращался никогда. Верить куда легче, чем думать. Ей хотелось верить. Только чему? Впереди была темнота – ни ориентиров, ни целей, ничего. Впрочем, и терять тоже было нечего.
– Бред и чушь! Вы оправдываете свои зверства великой целью! – бросил Алексей, отворачиваясь.
– Мы строим идеальную систему для выживших, – парировал полковник.
– Систему унижения и рабства! – сверкнул глазами Немец, дернувшись в наручниках.
– Зато мои люди по первому приказу пошли в бой и победили. А твои стояли, как бараны, глядя на заключенных, пока ты орал «Огонь, огонь!» У них эмоции взяли верх. В моей системе слово командира – закон, оно превыше разума и чувств, важнее жизни. И судя по тому, что не я, а ты сейчас сидишь прикованным к стулу с простреленной ногой, моя система все-таки работает лучше.
– Тебе просто повезло в этот раз, – процедил Вайс, с ненавистью глядя на мужчину. – Ты – лжец и негодяй, и я не верю ни единому твоему слову. Можешь не рассчитывать на мою капитуляцию. Только смерть.
– Бери пример с Олега. Ты ведь верен мне, товарищ? – перебил его Рябушев.
Рыбаков торопливо закивал, потея и краснея.
– Конечно же, конечно! Вы же позволите моим людям стать высшей кастой? Мы всегда верили, всегда были преданными!
– Посмотрим, – уклонился от ответа полковник. – Впрочем, Немец, даю тебе двое суток на раздумья, исключительно памятуя о том, что ты раньше был начальником этого бункера. Уведите.
– Не смейте вовлекать моих людей в свои эксперименты! – крикнул мужчина, пока конвой тащил его к двери. – Ты ответишь за все свои злодейства, Рябушев! Твои же верные слуги сожрут тебя, когда ты проявишь слабость!
– А я не проявлю, – негромко заметил Андрей Сергеевич, усмехаясь своим мыслям.

Глава 11
Бона менте, товарищ полковник!

Серые стены, бесконечная черная труба, связавшая два убежища. Почти три километра, полчаса быстрым шагом. Перед глазами мелькали тусклые лампочки, доводя до головокружения спешащую по туннелю Марину.
Решение принято. Отступать уже некуда. Все это – страшная ложь и обман, очередная мистификация – оправдание жестокости человеческой. Убийце не подают руки, но как тогда назвать того, кто казнит палачей? Это ли – высшая справедливость? Карфаген должен быть разрушен.
В голове крутился ответ Алексея и когтями раздирал душу. «О предателях не отзываются иначе». Женя тоже считает ее предательницей. Время идет, утекают полные бессмысленной борьбы годы, но каждый из тех, кто дорог и нужен, так стремится плюнуть ей в лицо. Андрей Паценков, второй начальник бункера в Раменках. Он всю жизнь ненавидел ее, но боялся остаться без помощи и поддержки. Евгений Иваненко, с которым судьба свела ее неожиданно и страшно. Он сказал много жестоких слов и сумел осуществить диверсию прямо у нее под носом, прежде чем умер в мучениях. Бедный Митя, пытавшийся ее спасти на Фрунзенской. Этот боялся ее до потери рассудка, когда узнал правду. И теперь вот Женя. Мальчишка, волей случая оказавшийся рядом и ставший вдруг очень важным. Он презирает, ненавидит. Тяжелая мысль болью ворочалась внутри. Женщине безрассудно хотелось получить его поддержку. Ничего. Главное – осуществить задуманное, и тогда их беседе никто не сможет помешать. Тогда все кончится. Осталось потерпеть какой-то жалкий час – ничто в сравнении с жизнью.
Алексеева миновала часовых и вошла в убежище военной части. Сейчас там было тихо и пусто, население было занято освоением нового дома под теплоцентралью, только у дверей скучали дежурные. Они привычно отдавали честь и возвращались к прерванным разговорам, не обращая на Марину ни малейшего внимания.
Женщина вошла в отсек фильтрации. Ей вспомнился ее родной бункер в Раменках и первые дни после Катастрофы, когда обреченные студенты-гуманитарии узнали о своей изоляции. Так же гулко ухали огромные цилиндры химической защиты, завывала белая труба радиационной. Тогда она была маленькой перепуганной девочкой, на которую свалилась непосильная ноша ответственности. Все казалось непонятным и странным, нужно было как-то выживать, ежедневно сражаться с судьбой, играть в прятки со смертью. Теперь все иначе. Она давно уже не та студентка, стоящая рядом со сломанным радиационным фильтром в слезах. Теперь решение принято. Последнее и верное. В сражении с судьбой женщина проиграла.
Марина присела на порожек и задумалась. Перед глазами вставали лица тех, кто был ей дорог. Она никого не сумела спасти. Пластохинон никому не смог помочь. Зря Доктор Менгеле считает его панацеей. Глупо это все и неправильно, никакие научные достижения не заменят человеческой жизни. А ученый и полковник так запросто переступали через нее. Они ошиблись. Как и Марина. Как и каждый выживший, цепляющийся за свое существование. Теперь пришло время закончить все это.
Алексеева решительно поднялась и закрутила вентиль воздухозабора. Фильтры задребезжали и стихли, вентиляция вздохнула опустевшими трубами.
– Ну вот и хорошо.
Женщина закрыла за собой гермодверь и неспешно направилась на второй этаж. Торопиться некуда, да и не следует в таком деле. Минутой раньше, минутой позже – уже ничего не изменить. В сером зале было очень тихо, все полусвободное население временно находилось в убежище теплоцентрали, приходя сюда только ночевать.
Марина вошла в кухонный отсек и уверенно отсоединила трубы подачи газа от двух газовых плит. Принюхалась, услышала затихающее шипение и удовлетворенно кивнула. Посмотрела на часы – три пятьдесят утра. Тревожное предутрие, лучше момента и не подобрать.
Времени было достаточно. Не меньше часа в запасе. Она успеет сделать все.
Алексеева спустилась по лестнице на самый нижний этаж. У двери, закрывавшей генераторную, ее остановил часовой. Парень, оставшийся на дежурстве один, жаждал общения и сходил с ума от скуки. Он клещом вцепился в Марину с дурацким уставным вопросом:
– Стой! Пароль?
– Теплоцентраль, – недовольно буркнула женщина. – Отзыв?
– Бона менте.
Марина усмехнулась. Да Рябушев откровенно издевается над доброй традицией мытищинских бункеров.
– Куда вы? – спросил парень.
Женщиной внезапно овладело раздражение.
– Представьтесь по форме!
– Младший сержант Сидоров! Представьтесь и назовите цель визита на стратегический объект!
«Стратегический объект, вот те здрасьте! Как же Андрей любит дешевый пафос!»
– Помощник начальника бункера Алексеева, – устало вздохнула женщина. Ей уже надоедало ломать комедию, но сейчас важнее всего было завершить начатое. – Мне необходимо проверить, как работает система подачи газа. Нужно включить усиленный режим отопления, приказ полковника.
– Понял, – отрапортовал парень, пропуская ее к газовой цистерне, однако дверь не закрыл и пристально наблюдал за ее действиями.
Марина недовольно передернула плечами и начала раскручивать гайку на соединении трубы подачи и котла.
– Что это вы делаете? – настороженно и уже совсем не по уставу спросил дежурный. Ему вдруг показалось странным, что Рябушев отправил сюда женщину, а не техников.
– Проверяю соединение на предмет утечки, – без зазрения совести соврала Алексеева, выкручивая вентиль до предела. – Утечек нет. Идем.
Ей было не страшно, она даже не волновалась, но в душе все равно неприятно скреблась мысль: «Хоть бы он оказался достаточно бестолковым, чтобы не понять, что я делаю». Впрочем, все равно. Если интуиция не подскажет солдату не вмешиваться, генераторная станет ему последним приютом. Для достижения цели не существует препятствий, дело должно быть сделано. А мелкие помехи не вызывают ничего, кроме раздражения.
Однако младший сержант Сидоров оправдал возложенные на него надежды, ему не пришло в голову спросить, с какой стати женщина раскручивает соединительные гайки. Скорее всего, он плохо представлял себе, как должна работать система подачи газа. К тому же, волшебное слово «приказ полковника» мигом снимало все вопросы.
Солдат закрыл гермодверь. Марина недовольно оглянулась, но вскоре успокоилась. Помещение генераторной не было полностью герметичным. Как минимум, туда ведет труба вентиляции, и этого достаточно. Прибавить к расчетному времени еще десять минут, чтобы уж точно. Торопиться некуда.
Алексеева пошла по туннелю в сторону теплоцентрали, почти физически ощущая, как за ее спиной расползается под потолком метан без цвета и запаха. Легкий, летучий газ. Достаточно всего одной гранаты – вот она, в кармане куртки, тяжелая и холодная. Вентиляция перекрыта, скоро все содержимое цистерны окажется под сводами двух убежищ. И тогда останется всего один шаг. Женщина была спокойна. План уже наполовину приведен в исполнение, нет поводов для волнения, все идет именно так, как задумано. Она покосилась на часы. Секундная стрелка торопилась вперед, отсчитывая невозвратимые мгновения жизни. Тик-так. Один шаг вперед, один удар сердца. Тик-так. Еще один крохотный кусочек жизни остался позади. А сколько их, таких вот незначительных, незаметных? Взгляд, жест, решение, принятое именно в этот миг, который через половину вздоха уже станет прошлым. Тик-так. С этим звуком медленной поступью шагает смерть. Сколько таких вот мелькающих сквозь канву бытия моментов, радостных ли, грустных, проскользнет перед глазами, прежде чем жизнь завершится? Человеку не дано этого знать. Но Марина знала.
Впереди еще целый час. Нужно отвлечь полковника, а потом ей хватит десяти минут, чтобы выполнить задуманное. Покончить раз и навсегда с пластохиноном, который не принесет ничего, кроме разочарования и искалеченных судеб. И избавить всех этих несчастных от страданий. В темноте и тишине туннеля гулко раздавались ее шаги, торопливые, как всегда. Старая привычка все время куда-то бежать, боясь не успеть, пропустить, проглядеть. Женщина одернула саму себя и пошла медленнее. Ей хотелось успеть побеседовать с самой собой, в очередной раз спросить свой внутренний голос и память, кто же она такая, и почему вся ее жизнь – война, с собой или обстоятельствами. Вспоминалось убежище Гуманитарного института, красноглазые светловолосые детишки с кучей зубов, налаженный быт, и от этого становилось тоскливо. Ей вдруг подумалось, что сержант Сидоров у двери удивительно бестолков, а ее подчиненные из бункера в Раменках не прозевали бы диверсию, которая совершалась прямо у них на глазах.
«Издержки системы. Эти юноши и девушки с самого детства привыкли к тому, что им не нужно думать. Зачем подключать сознание, если есть команда сверху, которую следует выполнять незамедлительно? Задавать вопросы «зачем» и «почему» – фи, какая глупость. А в случае с Рябушевым эта глупость еще и наказуема. Забавно, армия всегда была такой, сейчас, спустя годы жизни под землей, ничего не изменилось. Не задавай вопросов. Все, что необходимо знать, тебе скажут. А иначе будешь или крайним, или посмешищем, а если спросишь что-то не то и будешь заподозрен в нелояльности, можно лишиться сытного местечка в красном зале. И до самой смерти драить полы и копаться в земле, без свободы передвижения, без нормальной еды, отчитываясь дежурному о каждом своем шаге. А если уж несчастный солдатик откажется выполнять приказ, то судьба его – догнивать последние жалкие месяцы своей жизни в качестве раба. Получить номер вместо имени, голодать, унизительно проситься отойти на пару минут по нужде и быть нещадно битым за что угодно, пусть даже за неправильный взгляд. Неудивительно, что система работает, она построена на страхе, лицемерии и лжи. Новое общество, как же. Об этом хорошо вещать с трибуны – заманчивые лозунги, горящие глаза воодушевленной молодежи. Ура пластохинону, ура товарищу Рябушеву и Доктору Менгеле, выйдем на поверхность хозяевами, восстановим города ради потомков. А если остановиться, вырваться хоть на пару минут из круга красивых слов и пропаганды? Что дальше? Даже если представить на мгновение, что все получилось. Вот мы отстроили заново высотки, запустили заводы, разогнали по лесам страшных мутантов, жадных до человечинки. Кто будет править этими заселенными городами? Те, кто умеет подчиняться и служить? Те, которые столько лет прожили в страхе ошибиться? Что они смогут сделать, какое общество построят? Диктатуру силы? Унижение слабых, эксплуатация, насилие. Правящая каста на верхушке пирамиды, полусвободное население – обслуга и рабы, занятые тяжким физическим трудом, которых никто не жалеет и не считает. Нет, товарищ полковник, поверхность вам ни к чему. Однажды такие же, как вы, жаждавшие власти, уже уничтожили человечество. Вам не место на поверхности, плетите свои интрижки под землей, задыхайтесь в бункерах, грызите горло за глоток фильтрованной воды и жалкую пищу в свете ультрафиолетовых ламп. Когда вам нечего станет тащить сверху, когда закончится уцелевшее наследие цивилизации, ресурсы станут настолько ценны, что за них начнется резня. Пожалуй, я даже совершу акт милосердия, разделавшись со всем этим сегодня, пусть даже жестоким способом. Нет, это не оправдание, палач – все тот же убийца. Но это не возмездие. Эвтаназия, если угодно. Пусть вы ее и не желали. Но добить умирающего в мучениях – тоже своеобразное проявление благородства. Впрочем, я начинаю снова уговаривать саму себя. Брось, Алексеева, ты давно уже все решила, и тебе отлично известно, кто ты такая и зачем это делаешь. Ты – сумасшедшая, возомнившая себя вершительницей судеб. Жалкая, с искалеченной душой, мутант, монстр, которому нет места ни на поверхности, ни под землей, в мире людей. Открытая рана, человек без кожи – куда ни ткни, везде больно. Разве не ты плачешь по ночам, спрашивая то ли бога, то ли дьявола – почему уходят лучшие? Толкиен устами своего героя Гендальфа Серого в твоей любимой книге говорил: «Многие из живущих заслуживают смерти. А другие погибают, хотя заслуживают долгой жизни. Можешь ли ты наградить их? Так не торопись же раздавать смертные приговоры. Даже мудрейшие не могут предвидеть всего». А ты взяла на себя роль судьи. Чем ты тогда лучше Рябушева, подписывающего смертные приговоры по своей прихоти? Ах, да. Убеждения, месть, милосердие, как ты только ни пыталась оправдаться. Смешно и глупо. Самые идейные фанатики обычно творят самые мерзкие вещи, прикрываясь великой целью. Собственно, вы с полковником занимаетесь примерно одинаковыми вещами, философский вопрос меньшего зла во всей красе. Хотя, пожалуй, очень хочется казаться жертвой – обстоятельств, несправедливой фортуны, собственных принципов. Так проще, к чему душевные терзания, если вокруг все – виноватые, одна ты – несчастная, обиженная и униженная. Опять пошли уговоры. Я становлюсь сентиментальной. С этим надо кончать. Но, черт побери, всю свою жизнь я исправляла чужие ошибки. Двадцать лет верно служила только интересам бункера, и что получила взамен? Мне почти сорок, все те, кто звался друзьями, погибли от рук – или, скорее, когтей моих воспитанников. Дети, которых мы столько лет воспитывали добрыми, честными и справедливыми, восстали против своих же учителей, как только их поманил пальцем проходимец Хохол. Горько пожалели об этом, конечно, но важен сам факт! Бункер, который должен был спасти жизнь укрывшимся в нем, стал могилой для старой гвардии, моих верных товарищей, которые готовы были на все ради его выживания. Это страшно – видеть, как воспитанники, те, на кого положена жизнь, превращаются в кошмарных монстров. Что чувствовали старшие, когда их жрали заживо собственные дети? Но все мертвы, а я живу, до сих пор живу со всем этим, просыпаясь по ночам от кошмаров. И жила столько лет, держа в руках бомбу отсроченного действия, каждый день осознавая, что все будет так. И продолжала бороться, трепыхалась, как та лягушка в молоке, и до сих пор пытаюсь бить лапками, но только вот молоко маслом не становится. Силы уходят, а спасения как не было, так и нет. У меня не осталось ничего. Бедный милый Петя, к которому я была привязана, погиб за просто так, оказавшись не в том месте, не в то время. Иваненко… Ох, как же больно вспоминать, до сих пор снится, окровавленный, мерещатся в темноте его глаза, переполненные ужасом. Я ведь его убила. Неосознанно, не желая того, но убила. Впрочем, он умер бы от радиации через некоторое время, просто мое альтер эго расправилось с ним быстрее. О, снова оправдания! И мастерски же я научилась искать причины, почему моя подлость не является таковой. Хорошо, складно получается. Только вот не легче от этого. Хохол сам виноват, хоть это и звучит так, будто нашкодивший детсадовец отмазывается от наказания перед воспитателем. Ах, он первый начал, это его в угол, не меня. Но так и есть. Я бы отправила его в метро после того, как нас выкинули с Фрунзенской, помогла бы ему добраться к людям, если бы он не попытался извлечь выгоду из нашей изоляции, если бы не хотел разрушить устоявшийся мирок убежища в Раменках. Но он оказался негодяем, предал меня в который раз, как только появилась возможность, натравил на старших молодежь, устроил диверсию. За что и поплатился. Мне жаль. Действительно жаль, что так вышло, я простила ему все, как прощала раньше. Видимо, это и вправду любовь. Но плод этой любви я сохранить не сумела. Бедный малыш Сережа погиб глупо, ни за грош. Мне стыдно, но совершенно не жалко ребенка. Не больше, чем тех двух парней и девушку, которых растерзали собаки вместе с ним. Я еще и отвратительная мать, в довесок к списку моих грехов. Не выходит у меня спасать тех, кто дорог и нужен. Хоть убей, не выходит. Надо бы жить для себя, вспомнить о своей женской сущности, платьем обзавестись, розовеньким, остаться здесь, натаскать приятных сердцу безделушек в комнату. Не думать о завтрашнем дне, зная, что полковник уже подумал за всех, а взамен выполнять приказы, не задавая лишних вопросов, как сержант Сидоров. Он счастлив. Да, боится наказания, да, как и все, несвободен, но счастлив. Ему не нужно каждую секунду мучительно размышлять, не ошибся ли он где-нибудь – слушай себе команду Рябушева и выполняй. Потом пойди, поешь, отдохни, повеселись с друзьями. Это ли не счастье? Да я, пожалуй, была бы не против оказаться даже в сером зале. Ну, отдраила полы, повозила тряпкой по сортиру, дежурному доложила. Сделала что-то не так – получила заслуженную кару, ведешь себя примерно, молча машешь тряпкой и уважаешь начальство – на тебе поощрение. Все просто и ясно, никакой рефлексии, пусть этим занимаются командиры. Как там звучит девиз на стене второго этажа? Послушание и труд – основа хорошей жизни? Порой мне даже кажется, что Рябушев действительно создал идеальную систему. Но эти люди не должны возрождать цивилизацию. Только не они. Интересно, кто был более счастлив – мои воспитанники, которым удалось пожить при почти что каноничном коммунизме, или эти юноши и девушки, жертвы военной диктатуры? А самое страшное – что я не знаю ответа. Что чувствовали мои дети? О чем мечтали, что их тревожило? Меня заботило выживание бункера, и совсем не оставалось времени задать эти простые вопросы. Чем плохо – еда в достатке, всеобщая трудовая повинность по графику, который заботливо составлен мной и помощниками, обязательные уроки – куда ж без образования, праздники, поощрение тех, кто старается и соответствует нашим понятиям об идеальном человеке, и наказание – для непослушных. После Катастрофы власть мы установили силой. Захватили оружие, выкинули на поверхность умирать от радиации главного смутьяна, разработали четкую систему, не спросив никого. Чем тогда я лучше Рябушева? Признавайся, Алексеева, ты ведь считаешь себя лучше него? Он – тиран и деспот, держит в страхе население, мучает рабов, ставит жестокие эксперименты над заключенными. Конечно же, дьявол, настоящий дьявол, а бункер – филиал преисподней, даже стены красные. Полковник – честолюбивый, властный негодяй, эдакий главный злодей из голливудских фильмов. Ты-то, разумеется, не такая. Или снова врешь самой себе? Конечно же, у тебя все было не так. Добровольные дежурства на плантации и по уборке территории, никакого насилия, никаких экспериментов. Только вот добровольно – это когда есть выбор. У твоих детей выбора не было. Ты сказала, что будет так. Подписала график смен, и с этого момента назначенный по твоему приказу должен был делать то, что велено. Никакого насилия? А как же ночь в карцере для тех, кто нарушал дисциплину, как же обед строго по часам? Опоздавший, которому вздумалось поспать подольше, уже не мог получить свою законную тарелку супа. Никаких экспериментов? Ха! Ты лично колола им всем пластохинон. Да это куда круче, чем у Доктора Менгеле, он, по крайней мере, вводит эс-кей-кью только подопытным образцам, а ты ставила уколы каждому жителю убежища, все двадцать лет. Что-что там пищит внутренний голос, пытаясь снова обелить себя? Ради общего блага? Контроль и постоянная занятость помогали избежать трудностей переходного возраста, дети не могут принимать решения самостоятельно. В бункере приоритетной целью было выживание, и без строгой системы все скатилось бы в хаос, как скатилось, когда Хохол на неделю устранил тебя от управления и затеял диверсию. О, какое знакомое слово – система! Не ты ли только что убеждала сама себя, что это – зло? Что полковник – мучитель и изверг, сделавший людей послушными винтиками? И далеко ли ты ушла от него? Ах, это другое? На благо выживших? Иного выбора не было? У Рябушева тоже не было альтернатив. И он тоже считает, что его командование обеспечивает благополучие и стабильность, каждое его движение подкреплено такой же искренней верой, что он поступает правильно. О, цель не оправдывает средств? Издевательства над людьми неприемлемы? А кто натравил мутанта на группу разведчиков с Киевской, прикрываясь тем, что в убежище нельзя пускать чужаков, пытаясь доказать самой себе, что выхода не было? Выход есть всегда. Перешагнуть через жизнь – или всеми силами пытаться ее сохранить. Солгать – или быть честной, хотя за иную правду можно лишиться всего. Предать – или самой умереть, но не согласиться на сделку с совестью. У тебя двойные стандарты, Алексеева. Ты сама – та еще дрянь, как сказал полковник, редкостная сволочь. Впрочем, это качество его всегда восхищало. Кстати, я почти пришла, вот и его кабинет. Пора завязывать с этим самокопанием. Решение принято. Отступать уже поздно. Жаль, что я честна с собой только теперь. Жизнь подходит к финалу, и очень горько понимать, что на самом деле все вышло совсем не так, как хотелось. Судить себя сложно, куда проще – других. Но пусть и другие в свою очередь судят меня. Что написали бы в моей эпитафии? Добрые слова или проклятия? Как бы то ни было, памятника мне не поставят, а могилой будет служить весь мир. Да и некому уже обо мне вспоминать. Те, кто знал меня, кому я была хоть капельку дорога, давно уже покинули грешную землю. Я осталась одна, последняя из студентов-историков. И спустя двадцать лет под землей мне все чаще кажется, что погибнуть тем страшным летом под звуки сирен, взрывы и вой пламени было бы куда лучше…»
Тяжелый мысленный монолог не прекращался ни на минуту. Марине было паршиво. Жестокий внутренний голос острым скальпелем вскрывал душевные нарывы, мучил, заставлял вспомнить все. Трудно признаться самой себе в том, кто ты есть на самом деле. Трудно и больно осознавать, что все усилия были напрасны. Но скоро все закончится.
Впереди показался освещенный зал убежища теплоцентрали. Женщина взглянула на часы. Сорок минут. Так много – и так мало, жалкая песчинка в контексте вечности. Она вдруг подумала, что никогда не воспринимала время так – как неизбежность и судьбу. Ее всегда занимали события, происходившие в конкретную минуту, нужно было думать наперед, пытаться заглянуть в будущее, планировать, решать, веруя, что все зависит только от человека. Но сейчас Марине с внезапной ясностью открылось иное. Она поспешила к кабинету Рябушева, и в голове снова зазвучал внутренний голос, почему-то напоминавший ей о далеких годах молодости. «Все так сложно – и в то же время удивительно просто. Каждая секунда – это всего лишь момент. Завершенный в пространстве и времени, точка во вселенной, которая просто есть, сама по себе, и как только кончается «сейчас» – оно уже становится прошлым. Пытаться предугадать, что будет дальше, бесполезно и глупо, потому что когда наступит завтра – это будет такое же сегодня, множество таких не связанных друг с другом точек, для удобства человека названных часами, сутками, годами. Время существует от начала времен, оно бесконечное, точка за точкой, мгновение за мгновением, уходит в прошлое, и нет никакого будущего. Мирозданью все равно, что будет с теми, чья жизнь слишком коротка, чтобы беспокоиться о ней. А люди никак не желают этого понять, трепыхаются, борются, строят планы на сутки, на год вперед, на всю свою жизнь. Живут этим светлым будущим, верят, надеются, ждут, что вот-вот, будет лучше, нужно лишь немного потерпеть. И уж завтра-то все будет иначе. И им, глупым, невдомек, что никакого «завтра» нет. Есть просто несколько тысяч секунд-точек. Человек проживает прошлое и настоящее, но он не может прожить будущее, потому что «завтра» каждое утро превращается в «сегодня». А между тем, все уже давно определено заранее. Возможно, в какое-то из этих убегающих мгновений жизнь оборвется, и тогда уже не будет ничего. Что бы там ни говорили мудрецы-теологи, смерть – это просто смерть. Нет никакой вечной жизни, рая и ада, никакой дьявол не поджарит тебя на сковородке за твои поступки. Это человек придумал иные миры после того, как жизнь в мире земном оборвется, чтобы не было так страшно. Чтобы знать, что те жалкие семьдесят лет, отведенные природой, – это не конец, впереди ждет вечность. Все мы так тянемся к ней, но сами же отрекаемся, придумывая границы и условности. А смерти – нет. Есть дорога в бесконечность».
Тридцать пять минут. Не слишком много для задушевных разговоров. Но Марине было достаточно. Женщина задумчиво покрутила на руке часы, нервно одернула куртку. Ей не хотелось этого разговора. Тратить драгоценные минуты на такое бесполезное дело? Жалко. Но полковник не должен ей помешать. Алексеева недовольно повела плечами. Скорее всего, в арсенале уже обнаружили пропажу гранаты, и вскоре доложат командиру. Главное сейчас – потянуть время, пока стрелки не покажут без десяти пять утра. Ну а тогда, если что-то пойдет не так, придется попробовать себя в роли смертницы. Не захочется ли смалодушничать, не станет ли страшно? Нет, Марина уже давно приняла для себя неизбежность конца. Но все-таки напоследок хотелось обойтись без эксцессов.
Женщина вошла в кабинет Алексея, где теперь расположился Рябушев. Он сидел за столом, внимательно разглядывая какие-то документы.
Марина села на стул, в кармане нащупала успокаивающе-холодный металл ручной гранаты.
– Чем обязан? – мужчина поднял глаза.
Она пристально взглянула на него.
– Андрей, ты боишься смерти?
– С чего бы такие вопросы?
– В жизни есть кое-что похуже смерти, тебе это прекрасно известно. Ты боишься хоть чего-нибудь? – тихо спросила женщина.
– Думаю, уже нет, – усмехнулся полковник. – А чего боишься ты?
– Я? – Алексеева на пару мгновений задумалась. – Я боюсь ложных надежд. Как говорил Ницше, надежда – худшее из зол, она продлевает человеческие муки. Разочаровываться обычно очень больно. Скажи мне, что дальше? Три года пройдет, ресурсы рано или поздно подойдут к концу. Если эксперимент провалится, как ты представляешь жизнь дальше? Мы все прекрасно знаем, что уровень радиации продержится таким еще долго. Если пластохинон – обманка? Что дальше?
– Тогда и будем думать. Человечество выжило за самые страшные двадцать лет, значит, и дальше не пропадет, – невозмутимо парировал Андрей Сергеевич.
– Ты веришь в то, что говоришь с трибун? О кастах, обновленном мире? Ответь мне честно, ты правда в это веришь?
Тридцать минут. Скоро нужно будет идти. Его ответ ничего не изменит, решение принято. Карфаген должен быть разрушен.
– Я верю. Ты тому – живое подтверждение. Разве тебе не хотелось бы выйти на поверхность, жить там, вернуться в свой дом, который мы восстановим из руин? – вкрадчиво поинтересовался мужчина.
– Ты же понимаешь, что у всей выжившей популяции не хватит людей и сил, чтобы вновь запустить заводы, построить города, мы скатываемся в средневековье. А в метро, на некоторых станциях, царит первобытный хаос. И мы с тобой так спокойно беседуем тут только потому, что на складах хватает продовольствия, в цистернах еще достаточно газа, светят лампы и течет вода, очищенная довоенными фильтрами. Когда всего этого не станет, где мы окажемся?
– Родятся новые поколения детей, более приспособленные, более живучие, устойчивые к радиации, и мы, как новые Адамы и Евы возродившегося мира снова заселим землю.
– Хорошо, пусть так. Пройдет тысяча лет, мы переживем средневековье с инквизицией, крестовыми походами и феодальным рабством, заново откроем Америку, накопим капиталы. Вырастут и возмужают новые ученые, которые опять создадут якобы мирный атом, который снова раскаленным огнем обрушится на города. История – это бесконечный цикл, мы пережили один конец света, чтобы стать далекими предками тех, кто уничтожит этот мир в следующий раз? – в голосе Марины засквозила грусть.
Все безнадежно. Восстанавливать то, что было единожды уничтожено, ради новой Катастрофы? Выйти из-под земли, восстать из пепла, чтобы снова туда вернуться? Нет, человечество должно погибнуть, целиком и полностью, уступить свою нишу более разумным существам. Эволюция за миллионы лет создаст обновленного сапиенса, который будет любить себе подобных. Планета возродится, сбросит с себя радиоактивные облака, земля очистится, пройдут века. И тогда новый разум, следуя своему пути, откопает остатки цивилизации, погубившей саму себя, и никогда не повторит ее ошибки. Но те люди, что помнят Катастрофу, их дети и внуки должны умереть. Карфаген должен быть разрушен.
Пальцы снова нащупали в кармане металлические грани. Пятнадцать минут.
– Не смею тебе мешать. Я поняла, – Марина поднялась со стула и направилась к выходу.
– Ты слишком плохого мнения о людях. Есть лучшие представители рода человеческого, есть худшие. Первые будут править, вторые – служить, таков девиз нового мира, – бросил ей в спину Рябушев.
– Ой ли. А кто судья? Ты, я? Доктор Менгеле? Кто лучший, а кто худший? У каждого своя правда. И не факт, что ты окажешься прав. Не буду спрашивать, что есть истина, ты не Христос, да и я не Понтий Пилат. Когда-нибудь мы узнаем ответ на этот вопрос. Но не сегодня. До скорой встречи, товарищ полковник.
Женщина обернулась. Он смотрел на нее холодными серыми глазами, в которых не было ничего. Сумасшедший фанатик. Что ж, каждому свое. Правды в этом мире нет. Честна и справедлива лишь смерть, для нее не важно, кто ты, о чем думаешь и мечтаешь. Старуха с косой забирает младенцев и старцев, бедняков и богачей, безбожников и праведников. Лишь перед ее ликом все равны.

* * *

Женя завороженно смотрел на кружащегося под потолком мотылька. Откуда он взялся среди зимы в закрытом убежище? Маленькая серая бабочка с надорванным крылом опустилась ему на ладонь, а он боялся лишний раз выдохнуть, чтобы не спугнуть чудесное создание.
«Почему ты здесь? Ты тоже пленник, не можешь далеко улететь со сломанным крылом. Как и я, как и все заключенные полковника. Странно понимать, что в любой момент существование может оборваться, как и жизнь этого мотылька. Скорее бы. Терпеть больше нет сил», – думал юноша, глядя в стену.
Боль уже не уходила, навсегда поселившись где-то под ребрами, изматывала, не давала забыться ни на мгновение. В другом углу камеры молча смотрел в темноту Алексей. Ему тоже было тяжко, рана на ноге воспалилась и раздулась. Мужчина ворочался, но никак не мог устроиться, чтобы не было так мучительно.
Пленники потеряли счет времени. Сколько они здесь? Сутки, двое? Или, может быть, всего несколько часов? Минуты тянулись бесконечно долго. Страх и неизвестность выматывали, уснуть было невозможно, а бодрствовать слишком тяжело.
– Алексей, как вы? – парень, наконец, собрался с силами и позвал товарища. Голос прозвучал хрипло и надтреснуто, во рту пересохло, заключенным не дали ни воды ни еды.
– Живой пока, – мрачно отозвался Вайс. – Ты как? Да можешь не говорить, слышу, что совсем плохо. Стонешь и стонешь.
– Мне все равно конец, – равнодушно отозвался юноша. Ему было безразлично, что дальше, только бы боль прекратилась. Даже каждое слово становилось почти подвигом. О том, чтобы встать, не было речи, ноги не слушались.
– Мы пока еще живы, – напомнил ему Немец. – Значит, еще не все потеряно.
– Вам ли говорить? – устало вздохнул Женя. – Все кончено, Алексей.
– Ч-черт, как же ноет, зараза! – сквозь зубы прошипел тот. – Ты же сильный. Перед лицом смерти будь мужчиной.
– Все было зря, – горестно прошептал парень. – Все усилия прахом.
Дверь камеры приоткрылась, и туда ужом скользнула Марина. Она направила пистолет на Алексея.
– Казнить меня пришла? – тихо спросил Вайс, но в его голосе не было страха.
– Да, – на лице женщины не было эмоций. О чем она думала в этот момент? Неизвестно.
Мужчина посмотрел на нее с благодарностью. Раздался выстрел.
– Спасибо… – одними губами выговорил бывший начальник убежища теплоцентрали и закрыл глаза.
– Скорее. Поднимайся. Никаких вопросов сейчас, – приказала Алексеева, помогая Жене встать. Она почти на себе вытащила его в коридор и поспешила к входной гермодвери.
– Жди здесь, – женщина посадила пленника на пол и скрылась за поворотом.
Юноша обескураженно хлопал глазами, не понимая, что происходит, но у него совсем не осталось сил, чтобы спрашивать.
Марина появилась меньше, чем через минуту, запыхавшаяся, побледневшая.
– Идем, скорее, – она вновь подняла парня с пола и потащила к выходу. На полу лицом вниз лежал часовой, у него под головой растекалась лужица крови. Гермодверь была приоткрыта, оттуда веяло холодом.
– Это снова твои игры? – с трудом выговорил Женя, едва справляясь с приступами боли, от которых хотелось кататься по земле.
– Заткнись, – грубо оборвала его женщина. – Держись за стену и иди, как можно быстрее. Поспеши.
Она вытолкнула его наружу, и он медленно, не оборачиваясь, побрел вверх по наклонному полу внешнего коридора.
– И куда это мы собрались? – резкий оклик полковника заставил Марину вздрогнуть. Она обернулась и направила ствол пистолета в лицо мужчине.
– Ни шагу больше, – холодно предупредила она.
Рябушев замер, удивленно поднял брови, не ожидая от нее такого. Сопровождавший его часовой остановился у него за спиной, потянулся за автоматом.
– Руки! – крикнула Алексеева, прижимаясь спиной к холодному металлу гермодвери.
– Что происходит? – нетерпеливо спросил Андрей Сергеевич.
– Человечество должно умереть, – тихо, очень грустно сказала женщина. Она покосилась на часы. – Пора, Андрей. Время вышло. В бункере перекрыта вентиляция и пущен газ. Кстати, кто догадался залить в цистерну метан без добавления меркаптана? Он совсем без запаха, но его тут столько, что оба убежища сейчас рухнут. Странно, что никому из несчастных рабов не пришла в голову идея взорвать тебя к чертовой матери куда раньше. Неужели запуганные, лишенные личности люди не способны на подвиги? Я их освобождаю. Для всех страдальцев это – долгожданное облегчение, для подлецов вроде тебя и Гены – казнь, и я приговариваю вас к смерти за преступления против человечества.
В глазах Рябушева на мгновение промелькнул страх.
– Что ты несешь? – проговорил он, делая шаг вперед.
Марина достала из кармана гранату, взглянула на нее, повертела в пальцах.
– Поздно. Все кончено. Я прощаюсь. Бона менте, товарищ полковник.
Алексеева с улыбкой выдернула чеку. Шипящая раздраженной кошкой граната описала красивую дугу и поскакала по ступеням, ведущим вниз. Женщина картинно отдала честь замершему в панике мужчине и исчезла за дверью.
Марина с трудом удержалась на ногах, когда за ее спиной грянул взрыв. Она побежала по коридору, рискуя не успеть. По потолку пошли трещины, сыпался кирпич вперемешку с бетоном. Алексеева выбежала на улицу, и за ее спиной ход рухнул.

Женя лежал лицом в снегу. Женщина перевернула его и упала рядом, пытаясь отдышаться. Земля ходила ходуном, внизу взрывался смертоносный газ, обваливались перекрытия, погребая под собой последних жителей Мытищ.
Из вентиляционной шахты в сотне метров от беглецов вырвалось пламя и густой черный дым. Следом вспыхнула вторая, третья – факелами костров инквизиции.
Марина с трудом поднялась и помогла встать своему спутнику. Он смотрел на нее своими огромными глазами, полными непонимания и отчаянья.
Алексеева помогла ему дойти до шоссе, утопая в сугробах. Парень без сил свалился на бетонный блок, припорошенный снегом, и замер.
Над городом разгорался восход. Скупое зимнее солнце пробивалось сквозь тучи, его лучи освещали дымящиеся шахты братской могилы последних выживших.
Несколько минут юноша и женщина сидели в тишине, она не смотрела на него, невидящим взглядом уставившись в никуда, он не решался прервать напряженное молчание. Лишь вдыхал полной грудью зараженный воздух, зная, что уже обречен. Запах снега и гари, настоящий, живой, аромат свободы, недоступный для загнанных под землю людей.
– Ну, спрашивай, – наконец, кивнула Марина, поворачиваясь к нему.
– Что произошло? Это твои очередные игры? – мрачно спросил Женя, с трудом подбирая связные слова.
– Нет. Игры кончились. Я взорвала бункер, – просто ответила Алексеева.
– Но почему? – простонал парень, не в силах принять еще одну страшную правду, открывшуюся ему. Все люди погибли. Хорошие и плохие, негодяи и мученики. Их больше нет. Так просто и так страшно. С этим невозможно жить, но умирать, зная правду, куда проще.
– Ты по-прежнему хочешь все знать, хотя каждый твой вопрос доставляет тебе невыносимые страдания. Что ж, перед смертью принято исповедоваться. Ты пытался разгадать меня, но никак не мог. Я и сама не в силах понять, кто же я на самом деле… – грустно сказала женщина. Она достала из кобуры пистолет и положила его к себе на колени.
Женя смотрел на нее со смесью ужаса и изумления. О, как он желал бы не ведать истины! Но как хотел ее узнать…
– Все эти годы я пыталась разобраться в себе. Бросалась в бой, пыталась спасти моих друзей, тех, кто был мне дорог, раз за разом падала, ошибалась и снова поднималась. Я проклинаю тот день, когда мы нашли пластохинон в разрушенной лаборатории Ольги Кругликовой. Если бы в тот день он достался полковнику и Геннадию, все было бы совсем иначе. Мы бы просто умерли от лучевой болезни, и это стало бы великим милосердием. Хотя бы по отношению ко мне и Григорию Николаевичу Кошкину, первому начальнику бункера в Раменках. Но нет. Двадцать лет мы существовали относительно безбедно. Опять же, за исключением меня. Я несла груз непосильной тайны и в какой-то момент сломалась под этой ношей. Пластохинон кончился. Мои дети мутировали, мне удалось добраться до Мытищ, родить сына, и только тогда зверь в сознании взял верх. О, это было высшее счастье – никакой ответственности, никаких мыслей и чувств, все примитивно просто, на инстинктах. Какое разочарование ждало меня впереди! Доктору Менгеле удалось вернуть мне рассудок и горькую память, все то, что так хотелось забыть. В какой-то момент я убедила себя, что наше сотрудничество – это шанс спасти все человечество. Я уверовала в эс-кей-кью и обещала во всем помогать Рябушеву. Тогда же мне пришлось первый раз за долгие годы переступить через себя вновь – я отдала тебя на растерзание, обвинила в поджоге, предала, хотя обещала сберечь. Это было больно. Ты искренне мне нравишься, Женя, и каждая твоя пролитая слеза была для меня пыткой. Разве есть наказание страшнее, чем быть виноватой? Разве чужая боль – не страшная кара? Прости меня, если сможешь, отпусти мне грехи. Полковник сказал мне, что я убиваю только тех, кого мне жалко. Палачу не место среди людей, а я – убийца. Те, кто подписывает расстрельные списки, куда благороднее, чем я, лишающая жизни людей из благих побуждений. Те хотя бы были честными. А мне трудно объяснить даже самой себе, что мною движет. Ты хочешь знать, зачем я взорвала бункер? Эксперименты полковника – фальшь и обман. Человечеству не место на поверхности. Чтобы мир мог возродиться, нужно убрать с лица земли лишай под названием человек. Полковник желал разделить общество на лучших и худших, чтобы одни правили, а другие служили, но кто знает, где добро, а где зло? Я считаю, что ты, единственный из всех нас, не был сволочью, а Рябушев с упорством, достойным лучшего применения, пытался свести с тобой счеты чисто из личной неприязни. И кто из нас прав? В убежище военных у власти оказались подлецы и негодяи. Они творили страшные вещи – по нашим меркам, – но оказывали, по их мнению, великую милость якобы плохим и слабым, оставляя их в живых. Есть вещи хуже смерти, в этом вы с Алексеем были правы. Но сама по себе смерть – это освобождение. Я казнила палачей и дала свободу несчастным, страдавшим под гнетом рабства. Люди рано или поздно вымрут сами, от болезней и нехватки ресурсов, но это будет долгий и мучительный конец, а так… Многие умерли во сне, даже не осознав, что это все. Я не верю в рай и ад, в циклы перерождения, их просто больше нет. Зато они наконец-то свободны.
Женя смотрел на женщину со странной смесью отвращения и восторга во взгляде.
– Ты – сумасшедшая, – наконец, выговорил он. – Такая же сумасшедшая фанатичка, как полковник и Доктор Менгеле. Одним махом убила почти двести человек! Такого размаха даже у Рябушева не было! И опять огонь…
На мгновение он забыл о боли, потрясенный, переполненный противоречивыми чувствами.
– Огонь очищает. А серийные маньяки не меняют почерка. А кто я, как не убийца? Ты считаешь меня отбросом общества, – невесело вздохнула Марина, накидывая ему на плечи свою куртку. Она стояла на ветру в одной рубашке, хрупкая, маленькая, но очень сильная женщина.
– Нет. Я считаю, что ты пережила слишком много ударов судьбы. Ты мне дорога, Марина. И я счастлив, что судьба свела нас с тобой, – устало ответил юноша, изучая каждую ее черту в лучах рассветного солнца, будто пытаясь вобрать в себя и сохранить в душе ее образ. – Ты ведь убьешь меня, верно? Окажи и мне милосердие, слишком больно терпеть дальше.
Алексеева внимательно посмотрела на него, тряхнула короткими волосами.
– Ты теперь тоже не боишься смерти, дружочек. Она – милостивая и добрая, за чертой не будет больно и плохо. Смотри! – она указала рукой в сторону кладбища, где чернели запорошенные снегом могилы. – Сколько людей умерло за многие годы до Катастрофы, сколько миллионов погибло в один-единственный страшный день из-за глупости тех, кто был у власти. Взгляни, видишь две колонны и развалины церкви? Это памятник погибшим во всех войнах, мемориальное кладбище для военных. Они всегда были в почете – те, кто умеет убивать себе подобных. Человек – странное создание. Он так боится умереть сам, но с такой охотой лишает жизни тех, кто оказался слабее. Вся наша история – это череда войн. Конец света уже настал. Те, кто прячется под землей, лишь тянут время. Не будем повторять их ошибок. У тебя есть предсмертное желание?
Женя смотрел на нее спокойно, без ненависти. Сломленная, несчастная, как и он сам. Но живая, наконец-то с ее лица исчезла восковая маска, позволив ему увидеть все те чувства, что женщина прятала даже от самой себя. Юноша хотел подняться, но не смог.
– Обними меня.
Алексеева прижала парня к себе, а он уткнулся лицом в ее плечо. От ее куртки тонко пахло кожей и еще чем-то странным, неизвестным ему. Умирать было страшно. Но это уже не имело никакого значения.
– А ведь нет никакой справедливости, правда? – прошептал он, почти касаясь губами ее волос. – Хорошие и плохие, все одинаково погибли в огне.
– Так и есть. Нет никакой справедливости, – повторила Марина. – Ты никогда не делал ничего плохого, а пережил такие ужасы, что злейшему врагу не пожелаешь. И кармы никакой нет. И перерождения. Есть смерть, которая забирает всех. А после нее – ничего.
Женщина гладила его по волосам, а юноша слушал, как гулко колотится ее сердце.
– Я не считаю тебя палачом. И мне жаль, что именно ты должна это сделать. Стреляй, – тихо попросил он, отстраняя ее от себя. Она смотрела с отчаяньем, в серых глазах стояли слезы.
– Прости. Я всегда желала тебе добра, дружочек.
Марина подняла пистолет. У нее тряслись руки, то ли от холода, то ли от волнения.
Женя достал из кармана сложенный в несколько раз листок, улыбнулся и ясным взглядом посмотрел в глаза женщине.
– Забери это, когда я умру. Надеюсь, мы еще встретимся в лучшем мире, я верю в то, что после смерти есть новая жизнь. Бона менте, Марина. И прощай.
Он закрыл глаза, спокойный, даже радостный. Выстрел разорвал предрассветную тишину. Юноша упал навзничь, обагряя кровью снег, и на его лице впервые за долгие месяцы появилось умиротворение и покой.
Женщина осторожно забрала из его пальцев бумагу, развернула ее. С листа на нее смотрели Женя и она сама, оба улыбались. Талантливый рисунок простым карандашом. Поверх него было написано аккуратным почерком: «Нас больше нет».
Алексеева всхлипнула, по-детски жалко и обреченно. По ее щеке покатилась слеза, упала на лист, потом еще и еще одна.
Бояться стоит ложных надежд. Верить в чудо означает горько разочаровываться, падать, разбивая лоб о собственные иллюзии, подниматься и бежать по замкнутому кругу. И тем больнее, чем сильнее была вера.
С добрыми намерениями. Бона менте. Их больше нет. Ничего не осталось. Все кончено и все в прошлом.
Наконец-то я свободна!
Марина приставила пистолет к виску и выстрелила.

* * *

Ветер гнал по улице промокший листок, на котором были нарисованы двое. На город спускался вечер, окутывая сонным холодным маревом черные остовы домов.
Здесь больше не было людей. Последние давно уже окоченели – улыбающийся в лицо смерти юноша и усталая, поседевшая от бесконечной внутренней войны женщина у него в ногах на алом от крови снегу.
Ночь укутывала их покрывалом, забирая с собой все страхи и радости, боль потерь и мимолетное счастье, и ей не было дела до людей. Темнота провожала всех мертвых в последний путь.
Над теплоцентралью из вентиляционных шахт в небо поднимались струйки дыма, унося души тех, кто обрел покой в своем подземном доме.
Вдалеке завыл одинокий мутант. Теперь умерший город Мытищи принадлежал только ему, истинному хозяину мира после Катастрофы.
А нас больше нет.

Март-апрель 2017 

От автора

Приветствую всех, дорогие читатели, я рада встретиться с вами снова. Продолжение «Изоляции» было задумано давно, когда вышла первая книга, но по техническим причинам до вас оно дошло только сейчас.
Книга далась легко. Куда легче и куда быстрее, чем «Изоляция». И люблю я ее куда больше, это мое детище, очень дорогое и милое сердцу.
В процессе сдачи книги в издательство Вячеслав Бакулин написал мне: «Мне за все без малого восемь лет в проекте еще не встречалось более отталкивающих персонажей, вызывающих всю гамму отрицательных эмоций от презрения до омерзения. Как по отдельности, так и в целом. Нарисованные вами Мытищи (ой-ой, как же вы их ненавидите, похоже!) – настолько необратимо больны, что и впрямь достойны только уничтожения. Тотального выжигания огнем и посыпания пепелища крупной солью». Это цитата.
В этот момент я поняла, что со своей писательской задачей справилась. Я хотела создать таких героев, которым не за что будет сочувствовать. Это мой творческий эксперимент, и – раз я получила такое послание – он удался.
Единственное, в чем я, пожалуй, с Вячеславом не согласна: один нормальный человек в этом романе все же есть. Это Женя, несчастный мальчик, который выстрадал все, что приготовила ему судьба.
Этот герой мне по-человечески симпатичен, я его очень люблю, правда. Я вообще самыми близкими для себя считаю несчастных и страдальцев.
Женя – и впрямь не сволочь. Да, он не герой, увлекающий своим примером толпы, он не супермен с двумя «калашами» наперевес и ножом в зубах, не бунтовщик-подпольщик. Его действия выглядят жалкими, наивными, но он живет от чистого сердца. В отличие от всех остальных.
В романе снова появляется Марина Алексеева. Когда планировался роман, я хотела вывести ее из повествования, но не смогла – прикипела по-своему.
Для меня было любопытной психологической задачей сделать ее сволочью – но в то же время, нет. Какая она? Несчастная, страдающая, запутавшаяся в страшном постъядерном мире женщина? Или, может быть, монстр, который дал себе право вершить судьбы смертных? Может, просто сумасшедшая? Решать вам, дорогие читатели.
Теперь об интересном. В процессе написания я долго думала, как же связать Марину, пластохинон и бункер военных с полковником и Доктором Менгеле во главе в какое-то единое целое. Ломала голову, пока не додумалась перечитать свою же «Изоляцию». И поняла, что оставила себе шикарную «пасхалку» в тексте – в том моменте, когда Марина и ее товарищи ищут SkQ1 в НИИ фармацевтики. Некие абстрактные «военные», преследовавшие бывших студентов в разрушенных Раменках, внезапно обрели лица. И это было просто находкой.
Кстати, Мытищи я люблю. Прожила там 20 лет и по-своему привязана к этому городу. Он действительно красивый, город с древней историей, и даже упомянут у Льва Толстого в «Войне и мире»: в Мытищах после боя умер Андрей Болконский.
Локации романа, в отличие от моих описаний Раменок, я выписывала с точностью до дома и переулка, сколько раз приходилось ходить маршрутами моих героев – не перечесть. Это, пожалуй, большой плюс.
Единственное, где я не была до написания книги, – это район вокруг военной части. Где наша не пропадала – осенний дождь, почти снег, под ногами каша, я без зонта весело шлепаю по грязище вокруг военной части и полигона связи в поисках вдохновения и для описания локации. Тяжелые писательские будни.
В общем, книга, на мой взгляд, получилась неплохой. По крайней мере, герои получились хоть и негодяями, но живыми. Такими, какими и должны быть в жестоком мире после Катастрофы.
Напоследок традиционно хотела бы выразить благодарность всем, кто меня поддержал и помог.
В первую очередь огромное спасибо НИИ Митоинженерии МГУ, а конкретно – проекту Скулачева. Эти замечательные ребята занимаются SkQ и собственно пластохиноном, у них я утащила концепцию. Естественно, их препараты работают совсем по-другому, они разрабатывают средство от старения, митохондриальный антиоксидант на основе пластохинона. Впрочем, подробнее о них можно прочитать в свободном доступе в интернете. После выхода «Изоляции» я побывала в лаборатории проекта, мне показали, как производится SkQ, и даже дали попробовать его на себе. Пока не мутировала. Конечно, шутка. Средства у них действительно замечательные, это научный прорыв. Искренние пожелания удачи нашим ученым!
Также особая благодарность моему супругу Алексею, за троллинг и подколы в том числе, он спускал меня с небес на землю, когда я, замечтавшись, начинала писать откровенную ерунду. И кстати, кусок текста, где машинист Вайс и его помощник на линии встречают Катастрофу, писал Алексей, машинист метро.
Большое спасибо Александре Верман (Литвиновой), моей дорогой подруге, за терпение моих творческих переживаний и помощь в вычитке.
Вячеславу Бакулину – отдельное спасибо!
Вадиму Чекунову – за веру в меня как автора и за все-все-все.
Нашим замечательным художнику и картографу.
И конечно же вам, дорогие читатели!